Александр Токарев. Отрывок из романа "Лейкемия"

Подводя итог. Грехи

День открылся серый и мутный. Анна куда-то ушла, молча отводя в сторону взгляд. Забрала с собой и Сережку. «Наверное, к деду», - горько усмехнулся Тим. Эта отстраненная и равнодушная мысль возилась где-то, словно жирная навозная муха, и у Тимофея уже не было сил ее прихлопнуть. На смену этой тягучей мысли приходили такие же мерзкие и безысходные: «Ее, женщину, можно понять. Дома – хоть шаром покати. А мужик дома на кровати валяется, без работы… Небритый и с похмелья…» Тим хохотнул, словно дрянью закашлялся, и потянулся к бутылке, стоящей у кровати. «Есть еще?.. Есть. Все одно. Выпить, а там… Как-то надо заканчивать, подводить итоги… Дом построил, пусть на сетевые… На реке живу, не убудет. Каждый год отраву с заводов льют, с подсланей теплоходов сбрасывают, когда не видно. Лещи-солитеры лигулезные поверху шныряют немеряно, а потом тоннами на дно оседают… И ничего. А возьмешь от реки – браконьер… Нет, это правильно, не тронул бы без необходимости, до этого ведь только на еду брал… Если б не время поганое… для кого-то – самое лучшее… Эти, сверху, жируют без оглядки, словно по три рта у них и по три кишки. И дети их в армии не служат, долг отечеству только пацаны деревенские отдают да из городишек те, кто откупиться не смог. За идею сейчас редко идут, не как в наше время, когда не мужиком был тот, кто не служил… А сейчас и нет ее этой самой идеи. Хапнуть и – на Багамы…Давили в свое время нас идеологией чрезмерно. А сейчас другая крайность – пустота… Не до того, а что поколения вырастают в бандитской стране, питаемой бандитской идеей, как телевизионной, так и книжной, это подождет. Главное – экономика!.. Не смотри и не читай хню разную, есть выбор. В Интернет загляни, подпитайся чистой информацией. Как же, куда не заглянешь – одни гениталии в разных вариациях, хоть ты и про державность российскую интересуешься… У власти и кормушки легко окидывать взором серую бескрайность, в которой не видны люди-точки и повседневные их мелкие заботы. Удивляются: только и всего - пожрать да семью накормить? Одеться?.. Крышу над головой, работу?.. Какие мелочи… Надо глобально мыслить – даешь нанотехнологии, компьютер в каждый дом!.. А тут - пожрать, работу давай… только то… Свысока не видна голозадая страна Россия в своих мелких деталях. У другой страны слишком высокие стены, из-за которых не видны гнилые лачуги окраины российской, спивающейся от безысходности. В одном, казалось бы, государстве люди-гастарбайтеры, те же русские, снуют туда-сюда за куском хлеба, словно из своей страны в чужеземье. В Швеции бы так или Норвегии. Смешно… Скандинавский купец или промышленник больше половины доходов отдает пусть маленькому своему отечеству, тем и поддерживает более слабых, не способных к проворливому и лукавому торгашеству, но умеющих делать свое ремесло, тоже для пользы страны, для ее главной идеи и духовности. А тут – не тронь сытых! Возьмешь налог по доходу, прятать начнут. Ха!.. Сил нет у власти законы издать, чтобы прятать страшно было?.. Как же, кого судить-то потом, себя?..» - хмель мягко обволок голову и пришла кажущаяся ясность. Тим только сейчас понял, что разговаривает вслух сам с собой, говорит страстно, словно с оппонентом. Излагает уже с деревенским прононсом-говорком… «Еще немного и – в народ, проповедовать… - криво усмехнулся Тим. – Ладно, между первой и второй промежуток небольшой…» Он выпил, не закусывая, вытер губы и уставился невидяще в серую тучевую рвань за окном. Впереди была пустота: болезнь, безденежье, пропасть безработная… Не все же время близким людям нянчится с ним?.. А вздернуться в хлеву – хоронить не на что…
Амбициозные планы с писательством оказались фикцией, хобби, наивной игрой и увлечением, последней надеждой, на которую ставить в прагматичном теперь времени мог только кретин или ребенок… Читателю оказались нужны простые вещи: много ванильно-сладких сериалов, шутовского куража, гламурности, и детективов скорого покроя, в которых от торопливости сменяются лишь декорации. Как и в бандитских фильмах-однодневках скороиспеченных… Многим теплее сейчас в пространстве зоны, где герой «ботает по фене», этот типаж свой и понятный. Как-то быстро все повернулось в когда-то самой читающей стране физиков и лириков. Плюс стал минусом и – наоборот… А может, и это была фикция? Насчет самой читающей?.. Книги в то время тоже считались дефицитом. И ставились, вероятно, на полку для того, чтобы, как все… Или - выше по достатку и планке культурности, в зависимости от умения жить и проворности в выгодных знакомствах?.. Нет, было, наверное, и то и то. Кажется, все же ценили и берегли слово книжное. А теперь – замкнутый круг: режиссер, продюсер, издатель дают то низкопробное, что требует народ, а народ требует то, что предлагает издатель… И некому хоть чуть приподнять планку над этим колесом мертвенным… А может, - незачем? Ведь проще делать свою бездарную продукцию для всеядного большинства с пониженной планкой?.. Господам же правителям недосуг, мол, само образуется, как рынок…
Накануне вечером Тимофей открыл THE BAT. Электронная почта была не пуста. Спустя полмесяца-месяц ли, как он разослал по редакциям рукопись своего романа, и в течение уже полугода получал он изредка ответы от издательств. Суть их была одна – принимаем к рассмотрению фэнтези, любовный роман, детектив, страшилку… В этот раз стандартный ответ-шаблон он получил от серьезного издательства, на которое возлагал последнюю надежду… Все. Впереди – стена…
Тимофей сходил к соседке Надежде Ивановне, взял взаймы и купил три бутылки водки. Одну прибрал в сарай, для сельских нужд, с двумя ушел к воде: выцедил поллитровку и вторую ополовинил, выпил в одиночестве на берегу волжского простора-водохранилища, мыча потом какие-то мрачные песни, плача в раздольной тоске и любви к падающему закату. Там же и спал. А утром, хоронясь от соседей, задами пробрался в дом. Вторую недопитую бутылку водки оставил «на потом», для облегчения организма…
«Сходить что ли, взять припас из сараюшки?.. Легче так-то уходить. Все одно придется это делать, выхода не предвидится. Здесь и коренные мужики работу никак не найдут, хозяйство только кормит да рыба. А я на воду больше не пойду. Нехорошо это – брать от реки на продажу. Ей и так муторно. Вон уже и местные током бить начали, а начинали с воровства сетей… На воду не пойду. На воду… Уйти подальше на лодке да прыгнуть с траком на шее… Забьюсь по течению под Заячьий… Там сплошной коряжник. Искать будут, не найдут. На похороны траты не будет… За три бутылки водки жена моей лодкой рассчитается. Ивановна давно просила… В последней записке укажу… А к Заячьему острову уйду на шаланде деревянной, что на берегу догнивает. До места дотянет и ладно, дальше и не надо… Отчерпывать воду уже не придется… Новая лодка Сережке останется, а подрастет, - катер купит. Он поудачливей будет, умный, в русалку мою ненаглядную… берегиню… Анютке с Сережкой легче будет без меня, неудачника, дед не оставит, поможет».
Решение это пришло с холодной ясностью и расчетливой уже определенностью, вплоть до деталей. Болезнь все равно не оставляла выбора. Не оставляло выбора и понимание, что чудес не бывает: работу не найти, с детскими мечтами о быстром заработке писателя тоже покончено. В мутной повседневности еще слишком напористо и безнаказанно жировали чиновник и вор, оберегаемые и потворствуемые щадящими для них законами. Иже с ними были шоумэны гламура и торопливого куража, востребованные публикой, как никогда…
Тимофей оделся в камуфляж попроще, как на рыбалку, и спустился к берегу. Открыл замок, прихватив лодку только цепью за старую покрышку от «Беларуса». И все ему казалось, что краем глаза он видит легкую фигурку Анны в развевающемся платьишке, а рядом - серый комок шерсти, пускающий искры в блеклое небо. «Чушь, она у деда, и Феликс там же. Это все вчерашнее, синдром, туда его…».
Тимофей поднялся к дому и повесил замок с ключом на гвоздь у двери. «Найдут, когда надо будет», - по-хозяйски рассудил он. Сходил в сараюшку, треснувшую по выбеленным доскам, как старая кожа. Достал пыльную бутылку. Дома постелил на стол чистую газету, аккуратно сложив скатерть в комод, темный от старости. Разодрал по волокнам леща-маканца и выложил на газету. «Горячего надо на дорожку, когда еще потом придется…» - криво усмехнулся Тим и поставил греться на газовую плитку уху из плотвы-сороги с кусками леща. Прозрачная в дымке уха зазолотилась поверху расходящимся жирком. «Ну, вот и ладно, - подумалось неторопливо Тимофею. - Сейчас и письмецо оставить время. Не попрощавшись – нехорошо. А так, по-хорошему, она поймет». Он, словно воду, выцедил полный стакан водки и сел за стол. Наморщив лоб, пытался сложить сбивчивые строки в емкое и короткое целое, но мысли сбивались, как и строки, в какие-то прыгающие и яркие картинки, приходящие ниоткуда, но почему-то знакомые… Словно диск с фильмом перематывался на четвертой скорости. Но было происходящее так же длительно и подробно-понятно в деталях, как и быстро в перемотке. «А-а, вот тебе и счет за прожитое. И жизнь пронеслась перед его глазами… - попытался, было, съязвить Тимофей. - Не врали коматозники с Моуди, думал, сказка… А тут по грехам его воздастся…мои пакости мелькают, большие и мелкие… И когда я это успел нагрешить так немеряно?.. – все еще пытался язвить Тим, страшась явленного, но уже приходили властно дни далекие, прожитые, ярко и крупно, словно наяву… И от этого он становился трезвым, будто и не пил…
Вот он дерется на переменке с Арбузом, прямо в фойе школы, выложенном стеклянными толстыми плитками. Арбуз не знал, что Тимка занимается боксом и имеет юношеский разряд. Тим, пользуясь этим, не дал сделать ему ни одного удара. Короткая серия прямых и голова Арбуза бьется по инерции несколько раз о стеклянную плитку. Из его ушей и носа идет кровь. Арбуза уносят… А у него, Тимки, рука рассечена, даже сквозь кожаную зимнюю перчатку…
Раз в жизни он своровал. Взял у отца из кармана деньги на кино. Он уже забыл об этом…А тут…
Детская комната милиции. Его хотят снимать с учета и спрашивают: «У тебя есть кумиры? Герои пионеры? Герои войны? Он отвечает: кумиров нет, сказано ж – не сотвори себе… разве что Маккартни или Джимми Пейдж, Ян Гиллан…так и они не боги, обычные люди… Не сняли с учета... Вот он, Тимка, в КПЗ, за другое, за драку у ресторанчика, куда они приходили выпить дешевого «волжского» и послушать «Дым на воде» DEEP PURPLE. Он выцарапывает на темно-желтой стене камеры банальное: «Здесь был…» В следующие приводы хотят открыть дело, но белокурая женщина майор предлагает дать ему возможность сходить в армию, мол, образумится там, чего зря жизнь парню калечить.
Следующий эпизод открылся почти реально, вплоть до мелких деталей и запахов…
Говорили, не повезло Тимке - семья, мол, не из благополучных, но он чихать хотел на эти разговоры и считал, что лучшей жизни и быть не может. Прикладывались к бутылке у него и отец и мать. Пили, бывало, запоями, во время которых в квартире съестным не пахло неделями. Лишь чумные от спиртной закиси тараканы шуршали по пустым бутылкам и огрызкам плавленного сырка. В свои восемь неполных лет наловчился Тимка готовить картошку в «мундире» и похлебку из концентратов, называемую у пьющего народца «змеиным супчиком». Тем и кормился.
Во время запоев крепко бивал Тимку пьяный отец, попадало и матери, которую Тимка все же по-своему любил, несмотря на ее пристрастие к выпивке. Пить она начала за компанию - снять усталость да боль душевную, а там по-женски и втянулась. Опомнившись, в периоды «отходняка» и тяжелой синдромной тоски, чувствовала мать свою вину перед Тимкой. Не раз он просыпался за полночь от пугливого прикосновения ее волос и слезной мокрети. Тимка обхватывал мать тонкими руками и, не по-детски жалея ее, подскуливал волчонком. В раскаянии мать дарила Тимке несоразмерно дорогие игрушки, ласкала бурно, пичкая сладостями, но в получку снова загоралась ядовитым румянцем, смеялась резко, словно каркала, и, дыша вином, говорила слова, значение которых Тим узнал потом. А вскоре матери не стало.
Но, как бы то ни было, зато - гуляй, Тимка, плюй на школу и уроки! Где такой свободы отыщешь? А лет в четырнадцать хватанул он впервые стакан портвейна, потом - другой, пробы ради, и, охваченный жаркой радостью, взмыл над миром, который из поганого сразу стал добрым и светлым. Лез Тимка целоваться ко всем, даже сплетнице Емельянихе сказал неожиданно добрые слова. А потом надвинулся на него вдруг серый асфальт и не больно придавил щеку шершавой прохладой. С того и началось, поехало...
В это утро Тим проснулся поздно. В голове бухал пульс, и тупо отдавалась матерщина отца и его приятелей, опохмелявшихся на кухне. Привычно цыкнув на них, Тимка налил в не ополоснутый стакан какой-то «плодово-выгодной» дряни и, опрокинув ее в кривящийся рот, поволокся на улицу.
Пацаны были в сборе: сидели бездумно и плевали на асфальт. Поздоровались.
- Тимка, ну ты вчера отколол! - скалился Леха Лилипут - акселерат под два метра.
- А чего? Не помню...
- Да ты на четырех полз к этой, ну белобрысой, у которой чулки-сетки, а потом взял ее на руки, рыцарь, да не доволок - так об ограду шарахнул, что из нее шпильки посыпались!
- Да брось...
- Вот тебе и брось.
Хохотнули.
Двор накалялся июньской жарой. Плевки на асфальте высохли, стали грязными от пыли пятнами. Над битумной крышей кочегарки заструилось марево. Говорить было лень, да и не о чем - все переговорено уже сотни раз, и пацаны, млея, глазели на прохожих.
К вечеру, набрав "бормотухи" которая в начале восьмидесятых стоила чуть больше рубля, Тимка с пацанами заняли соседний палисадник, предварительно шуганув пару молодых мамаш с колясками. Пили из одного стакана, который прихватили из-под «соска» газировального аппарата, мимоходом. Говорили об обычном: кто сколько вчера, кто кому вчера... Ржали, подробно описывая постельные сцены с разовыми своими подругами, которые отдавались привычно, вплоть до розыгрыша по лотерее. Тимка знавал нескольких таких, но особого удовольствия с ними не испытывал - по пьяному случалось дело. Первая Тимкина подруга была старше его лет на десять. Она раздела его, как ребенка, и, белея полными раскинутыми ногами, сделала все сама... от чего он почувствовал себя кутенком.
Сейчас Тимка знал многое из того, чего по-сопливости знать, вроде, не полагалось. Испытал то, что его сверстникам из порядочных семей и не снилось, но почему-то завидовал соседу Володьке, который уже не один год занимался охами да вздохами с симпатичной девчонкой из соседнего двора.
«Наверное, и туда ни разу не слазил», - мстительно усмехался Тим.
Вино доходило до головы, становилось жарко и бестолково. У кого-то уже сжимались кулаки, но Тимку держало свое: знал ведь, чувствовал, что есть где-то рядом и другая жизнь, видел женщин, которые проходили мимо, обдавая запахом чистого тела, духов и особым сиянием глаз. Тим и тот мир существовали в разных измерениях и никак не могли соприкоснуться. Почитывал Тимка и классиков, но не с желанием: заставляя себя, пытаясь найти ответ на вопрос - зачем все? Не находя ответа, видел в затейливости фраз и щепетильности привычек книжных героев лишь стремление автора прикрыть, завуалировать низменное. Слушал он и пластинки с симфониями, которые брал у соседки - бывшей учительницы. Но только совел от скрипичного зуда и хохота тромбонов. В конце концов Тимка твердо решил, что все это ерунда, а девчонки все одинаковы, что в восемнадцатом веке, что в двадцатом. Разница лишь в обертке. Просто перед одной надо повыпендриваться, принца разыграть, а другая и так пойдет. Решить то он решил, но тот мир все же существовал, непонятный, чистый. И это его злило.
... Танцы топтались невпроворот. Одинокий милиционер тоскливо поглядывал на кучку шакалов, лениво пинающих кого-то. «Мисс Вандербильд» гордо реяла над летней эстрадой.
Шпану знали и поэтому расступались, но как бы случайно, не теряя себя в лице подруг-малолеток. Смелые на одного шакалы разбежались, и Тимка великодушно подал руку всхлипывающему пацану с рассеченной губой и подбитым глазом.
- За что? - коротко спросил он.
- Да вот... шли... дай, говорит, закурить... некурящий я...
- За дело. Ладно, иди умойся.
У выхода внимание Тима привлекла растерянная фигура девчонки. Она стояла в перекрестье световых столбов и, видимо не отдавая себе отчета, машинально трепала себя за мочку уха, защемленную клипсой. Пошла к эстраде... Тимка замер: в этом месте в настиле танцплощадки прогибалась доска, все об этом знали, а она... Хлоп! Девчонка растянулась, как школьница на переменке. Под короткой юбкой забелели трусики и округло обрисовался задок. Ноги озолотились фонарями. Девчонка поднялась и торопливо огляделась по сторонам, но в сутолоке танцев ее падение осталось незамеченным. Она успокоилась. Появились откуда-то зеркальце, помада, щеточки, карандашики... Тим хмыкнул: «Ну, бабы, только что задницей сверкала, а уж марафет наводит». А девчонка уже стояла у ограды, ее ноги подрагивали в такт музыке, ресницы гасили взгляд, сквозь ткань острели соски маленькой груди. «Рукой бы их...» - Тимка усмехнулся.
- Ты чего? - толкнули в бок.
- Да, вон... -
Пацаны заинтересованно впялились по направлению Тимкиного взгляда. .
- Да дуреха сельская! - хохотнул Прыщ. – Смотри, откусит, они такие.
- Брось, Тим, она ж ничего не умеет, - поддержал Леха. - Двинули дальше.
- Ладно, заткнитесь! Дай-ка кулончик, - Тимка пошел к девчонке.
- Девушка, вы кулончик обронили.
Дурашливо раскланявшись, он подал девчонке кулон, снятый во время «обхода» с зазевавшейся «курицы». Девчонка улыбнулась.
- Но... у меня не было кулона.
- Был-был, - Тим торопливо сунул кулон в кармашек ее блузки. - Но это мелочи... Кстати, вы знаете, что после недавнего концерта группы «Ти Рэкс» восторженная толпа съела всю травку, по которой ступали нижние конечности музыкантов? Ах, не знаете?
Тимка завелся. Треп был бессмысленный, ритуальный, как брачный танец, но Тим знал ему цену - девчонка улыбалась не переставая, и глаза ее излучали то самое сияние, которое он видел в глазах женщин из другого мира. Выяснилось, что зовут ее Светланой и живет она где-то на окраине.
Музыканты на эстраде, отыграв что-то ритмичное и громкое, лирически загрустили.
- Потанцуем? - предложил Тимка и, не дожидаясь ответа, повлек Светлану в танцующую круговерть.
В медленном танце Тим «прилип» к ней. Сжав рукой талию, другой скользнул вниз, но, натолкнувшись на недоуменный, потяжелевший взгляд Светланы, отдернул руку: «Косоротится... принца ей надо, рыцаря. Ладно, будет тебе рыцарь».
Танцы подходили к концу. Тим, извинившись, отошел от Светланы. Разыскав пацанов, он минут пять что-то втолковывал им, туго соображавшим по пьяному делу, а затем зашагал к Светлане, бросив на ходу:
- В общем, маленький спектакль...
- Да сделаем, иди к своей...
Светлана стояла у выхода и, видимо, решала: уйти или нет? Замявшись, решила остаться. Тимка, подходя, видел это. «Так-то лучше», - мелькнуло у него.
- А вот и я! Погуляем, Света?
- Поздно, Тим, мне бы домой.
- Детки ждут или сама еще в невинном возрасте? Ладно, Свет, не обижайся. Просто пройдемся, поговорим, познакомимся. Я тебя потом провожу.
- Ну, если не долго...
Шли по аллеям. Вздыхали и перешептывались деревья парка. Где-то далеко у вокзала вскрикивал маневровый тепловозик-пискля. Ему в ответ, как заботливый родитель своему шалунишке, гукал пассажирский дизель: не дует, мол, сынок, не страшно темной ночью на путях?
Ночь была теплая и чуткая. Она вздрагивала, от шарканья подошв, забивалась под скамейки от тревожного воя милицейских сирен и облегченно вздыхала от звука поцелуев... Тимка целовал Светлану.
- Мне пора, Тима, я пойду, меня дома ждут, - шептала Светлана.
Они шли темными улицами, какими-то дворами, переулками. На недоуменный взгляд Светланы Тимка торопливо объяснил:
- Ближе здесь. Сейчас выйдем, а там на мотор сядем и-и - на боковую, к маме.
Неожиданно из темноты вывалились три фигуры. Их покачивало. Светлана прижалась к Тиму: встреча с парнями ничего хорошего не сулила. Она потянула его за рукав и показала на другую сторону улицы – свернем, мол, но он, словно не поняв, шагал дальше. Их окликнули:
- Эй, слышь, да ты, ты... Правильно понял. Разреши-ка девочку подержать.
- Ладно, парни, придуряться, разойдемся по хорошему.
- Ты еще и гавкать умеешь? Ну, мы с тобой сейчас вежливо поговорим... А-а, отпусти, гад, больно!
Один из нападавших упал, подвернув пол себя руку. Двое замахали руками.
- Бежим, Тима, бежим! - закричала Светлана, и Тимка нехотя побежал за ней.
- Ну, чего ты, Светка, уложил бы я их.
За ними гнались. В руках одного чернела палка.
- Скорее-скорее, Тимочка! - лепетала Светлана, стуча зубами.
Бежали долго. Пьяная погоня, проявляя неожиданную прыть, глухо материлась и обещала "кончать их" без сомнений...
- Все, Светка, выхода нет, рвем ко мне, рядом здесь... Тимка увлек Светлану в еще один проулок и нырнул с ней в подъезд.
Вслед загорланили пьяные голоса. Грохнула дверь подъезда, и по этажам остервенело раскатилась матерщина. Слышались шаги. Женька схватил Светлану за руку и бросился с ней наверх.
Убогая обстановка Тимкиной комнатушки заметно поразила Светлану. Тим поспешно врубил дежурный «Битлз». Загудел, словно сквозь вату, неоднократно переписанный с ленты на ленту известный сингл «BACK IN THE USSR». «Они и в СССР-то никогда не были…» - в который уже раз машинально отметил про себя Тимка.
Перехватив ее взгляд, брошенный на стол, заваленный объедками и окурками, он смел все это в газету и, скомкав, вышвырнул в форточку. Светлана нервно хохотнула:
- Ловко ты...
- А-а, уберут, деньги получают за это.
- Ты другой стал.
- Заметно?
Тим вышел. На кухне в груде бутылок он раскопал одну недопитую. «На опохмелку папаша спрятал, а, может, мощи не хватило... Так, чем закусить?» Открытый холодильник зевнул пустотой. «Тьфу, как йоги живем, бабе закусить нечем. Ладно, перетопчется».
Пить Светлана отказалась наотрез, и Тимка прикончил остатки вина один, большими глотками разгоняя начавшуюся уже смурь в голове. Вино привычно зажгло в желудке, истомой пошло по рукам и ногам, резко очертило предметы в комнатушке и мягко наполнило голову наплевательской дурью. Треплясь беспрерывно, Тимка задевая взглядом голые ноги Светланы под чуть вздернутой юбкой и уже хамски-уверенно наливался желанием. Он обнял Светлану, но та, неприятно пораженная произошедшей в Тиме переменой, резко высвободилась. Хмель ударил в голову Тимке:
- Ах, не нравится?! А как жить захотелось, так хоть в кусты, шлюха?!
Он рванул Светлану на постель, раздевая и давя трепещущее тело. Она закричала и высвободившейся рукой вцепилась в Тимкино лицо, кровеня его ломающимися ногтями.
- А-а! - Тим резко ударил Светлану в губы, затем - в живот и накрыл ее своим разгоряченным телом.
... Потом он тупо смотрел, как тонкая с синеватыми прожилками вен рука Светланы, вздрагивая, пытается натянуть задранную юбку на голый живот. У нее ничего не получалось: юбка была прижата телом. Но рука вновь и вновь теребила располосованную ткань… Грязные простыни... бессмысленность движений... мерзко... «Почему она не плачет, почему?» Тело Светланы выгнулось. Она облокотилась о кровать и, закрыв наготу, села. Руки прижимали к груди блузку, на рукавах которой виднелись следы аккуратной штопки. Светлана смотрела на Тимку неотрывно, и взгляд этот был почему-то знаком. Где он видел его? Это все уже было... С ним? Когда?.. Штопка на рукавах и этот больной взгляд... Не хватает только... Тим замахнулся. Светлана, вздрогнув, подняла для защиты руку, и в глазах ее застыла терпеливая тоска... Мать?.. Это же мать! Усталая, в штопаном платьишке, покорно принимает на себя удары, предназначавшиеся Тимке. А он, Тимка, - это пьяный отец, которого он тогда так ненавидел и убил бы, если б мог!
- Дура! Ты зачем пошла со мной?! У тебя глаз нет, что ли? У-у!.. Тимка заметался по комнате. Незнакомая до сих пор сладкая боль резанула грудь и то ли ненавиделось смертно, то ли жалелось.
- Сучья жизнь!.. Мамка, зачем же ты меня, как кутенка, на свет? Прости, Светка!.. Эх!..
Тим саданул в стену сжатыми костяшками пальцев. В кость вонзилась боль и от нее, обычной, Тимку прорвало. Слез не было, отвык от них еще с малолетства - из-за сжатых зубов вырвался кашель, больше похожий на лай, и, не удержавшись, завыл Тимка, забился в неведомой ему ранее слюнтяйской истерике. «А-а, у-у!..»
Мимо открытой форточки пролетел окурок, вычерчивая искристую дугу.
- Опять этот обалдуй из семнадцатой нажрался... - вызевнули сверху. Хлопнуло окно, вой оборвался и стало тихо…

…Армия…Он сначала солдат, а потом – сверхсрочник, музыкант в ракетной дивизии.
«...Ох, тоска... Светает? Нет, фонари... Хорошо, только бы не утро...» Сон Тимофея Корнеева был муторным и прерывался то кошмарами, то всплесками звериной боязни утра. Он не решался смотреть на часы, но, взглянув, облегченно падал на подушку. И приходили на смену кошмарам необычайно цветные сны, в которых были женщины, обнаженные и доступные. Стоило только пробить разумом наваждение, вспомнить, что это всего лишь сон, и можно скользнуть рукой в запретное место под упругим животом любой из них, забыть про условности. Ничего за это не будет. Только в снах женщины были так загадочно покорны и свежи. И только после этих видений оставалась сладкая тоска. Наверное, потому, что таинство любви в снах редко заканчивалось последним и самым чувственным из своих проявлений. Женщин сменяли яркие фантастические ландшафты и удивительно красивые неземные мелодии, которые Тим пытался потом вспомнить, но не мог. Приходили люди с добрыми глазами, звери, раскрашенные в цвета радуги. Но люди распадались, превращались в вампиров, глядящих страшными взорами из черного угла, а звери, скаля желтые клыки, впивались в горло Корнеева. Он просыпался от своего крика, ворочался в липком поту и со страхом ждал утра.
Тимофей Корнеев пил несколько дней. Захватил и понедельник. «Отходняк» был тяжелым, до муторной, в дрожь, тоски, к которой добавлялся страх за прогулы.
Случалось это в последнее время редко, семья как-никак, но если пил, то до упора, а потом также долго отходил, проклиная себя за купленные на свои же деньги болезнь и неприятности.
Звон будильника полоснул по нервам. Корнеев дернулся и тяжело при¬поднял голову. «Пол-шестого...» Он встал, прислушиваясь к болевому приливу в затылок, походил по квартире, с трудом ориентируясь в пространстве, разминал дрожащие ноги. Дети и жена еще спали. Он прошел на кухню. Остатки вина Людмила убрала в холодильник, почему-то не спрятала. «Доверяет, - кольнуло Тимофея. - Ладно, не трону, все равно не поможет, да и амбрэ изо рта... Перед «старлеем» по-чистому оправдываться надо будет. К черту!» Он осторожно прикрыл холодильник.
О еде противно было думать и Тим начал собираться. Он натянул армейские бриджи, кителек с обсаленными локтями. Шинель не лезла - маловата да груба в шитье, словно и создана была для преодоления «тягот и лишений» армейской жизни, прописанных уставом. Одел кое-как и, ругнувшись, вышел.
Ветер с крупой-поземкой ждал за углом. С сучьим воем он тряхнул провода и впился ледяными крошками в Тимкино лицо. Шинель прохватило тут же. Имела она особенность: в тепло парить-жарить, а в холод заковывать носившего в металлическую стылость.
Тима трясло, думалось тоскливо до безнадежности, словно в отместку за иллюзии запойных, дней. «Эх, жизнь-жестянка... За сто шестьдесят карбованцев лазить в этой шкуре. Работы, конечно, - на плевок, но и дерьма немало. Господа-офицеры гордые, чуть не по их: сержант, ты что, на губу захотел? А мне уж под тридцать, пацаны дома бегают» Как им мать-то объяснит, где отец? Не так, мол, посмотрел на дяденьку начальника?..»
Тимофей, стуча сапогами, забрался в обледенелый троллейбус. Он был почти пустым. Впереди у немощного обогревателя куталась-не могла согреться старушка. Она с жалостью взглянула на Тима, но ничего не сказала. Рядом с ней матерились, не стесняясь, два парня с колючи¬ми глазами и поставленной хрипотцой в голосе. При виде Корнеева ни засвистели цыкающим шепотом.
- Ты глянь, мент мороженый...
- Да нет, «кусок» это, сверхсрочник... музыкант.
Выяснив сущность Корнеева, парни продолжили разговор. До Тима долетало – «Ну, ты по-а-л, в натуре…»
В часть Корнеев прибыл рано. По леденелому асфальту сучили сапогами солдаты, ежась в грязных нательных рубахах. Кто-то курил. Молодые бегали. Шла зарядка. Из оркестровой студии неслись истеричные взвизги трубы.
Тима передернуло. «Зелень инструмент терзает. Пальцовку лучше бы учил». Он не любил эти утренние «раздувки» оркестра. Они наводили на него тоску служивой казенщиной, как и запахи портупейной кожи, сапог. Скажи ему на срочной, что в «макаронники» пойдет... Страшным оскорблением считалось, если кто-то, даже в шутку, назовет другого «куском». Отношения между солдатами были простыми. Так же просто - с помощью подкованных сапог и ремней, решались конфликты. Про прапорщиков ходили разные уничижительные анекдоты и афоризмы, низлагающие, по сути, ни в чем не виновных людей, на последнюю, в понимании солдат, ступень человеческой иерархии. Горе было тому прапорщику, который не мог поставить себя. Как ни свирепел несчастный, брызжа слюной, обкладывая самым изощренным матом не менее изощренных в этом «искусстве» солдат, как ни щедр был в раздаче нарядов по службе, солдатская лукавая масса всегда могла найти возможность досадить ему. И чем глупее был прапорщик, тем больнее ему доставалось. Любимым развлечением «дембелей» была ходьба «паровозиком» во время вечерней прогулки. «Паровозик» - это шаг, где выделялась каждая четвертая сильная доля. Напоминал этот шаг чавканье трогающегося паровоза и символизировал скорое отправление домой солдат-«дедушек». Едва рота выходила из казармы, как какой-ни¬будь сорвиголова начинал печатать четырехдольный шаг, а за ним подхватывала вся рота. Молодые робели. Им было еще все вновь, но увесистый пинок возвращал новичка к реальности: лучше иметь дело с прапорщиком, чем с всемогущими «дедами». А включившись в общий ритм, «салага» сам начинал испытывать какое-то захватывающее дух чувство, где была и боязнь командиров, и бьющая через край бесшабашность, привезенная с гражданки вместе с запахом двухрублевого «Вермута». Прапорщик быстро «доходил» и, сорвавшись на крик, заставлял поворачивать роту и повторять прохождение, не понимая того, что сам урывал у себя часы тяжелого сна ответственного по роте. Выспавшиеся за день «деды» гоготали и начинали гарцевать по второму заходу. Гуляли, бывало, и до полуночи. Этот номер не проходил лишь со старшиной роты. Его любимой поговоркой была: «Во мне сто шесть килограммов весу, как в...бу, - одни только лычки останутся!» И все понимали: истинно так, батя шутить не будет. Остальным прапорщикам приходилось вести каждодневную борьбу с изобретательным в жестоких шутках солдатским народцем.
А вот он, Тимка, сержант, командир отделения инженерных… Вот он бьет перед строем двух солдат по лицу за то, что его выматерил старшина. Солдаты плохо заправили койки, не навели кантик-рубец… Старшина отыгрался на нем, Тимке, а он, по команде – на солдатах… Эти удары будут жечь его долгое время, хоть он и не издевался никогда понапрасну над молодыми, как другие деды и младшие командиры. Он думал, что все это забыто, растворилось безвозвратно в прожитых на гражданке годах, но сейчас всплыло в четких и ярких подробностях, словно в формате DVDRip или super DVD…
Жизнь повернулась и отыгралась на Тимофее сполна. Пятый год носил он шинель сверхсрочника. Затянула служба легкой работой: «отдудел» - ноги в руки - и домой. Зимой, правда, доставалось. Мерзли часами на разводах и смотрах, под ветрами жгучими, как в поле; стянутые морозом губы не складывались в положенную для извлечения высоких звуков гузку, а замерзающие на разбавленном спирту инструменты голосили, как шакалы на гону. Слушая такую музыку, господа плевались и сурово обещали засунуть ж...й в трубу. Но это - мелочи. Главное, что тяжелило каждодневно - это презрение солдат и господские окрики крупнозвездых. Встречались среди них просто люди, но редко. Власть брала свое... И шныряли сверхсрочники, как крысы по норам да лазейкам, считали, что, получая свои сто шестьдесят за игру в домино «накалывают» кого-то. Кого?.. Чувствовал Тимка, что оскотинивается, что нельзя так, но держало, затянуло болото.
Оркестр был в сборе. Готовились к разводу: сверхсрочники чистили портупеи, сапоги, проходили бархоткой инструменты. Солдаты были шумно оживлены. «Посылку получили», - подумалось Корнееву. Он поздоровался со всеми за руку.
- Ты чего, Тимон, тараканов травил? – ехидничали, принюхиваясь.
- Тетку хоронил, пра-пра... Где шеф?
- У себя. Спрашивал он тебя.
- Ладно, зайду сейчас, - Славка сунулся в дирижерскую. - Разрешите? - А-а, ну-ну, заждались... Раком сразу встанешь или попозже? А может, доложишь?
«Старлей» расшаркался короткими ногами в хромачах. Грубоват был начальничек, но сносен, пока вша гонористая не заест.
- Дак, болел я, Николай Васильевич.
Корнеев принялся нудно и путано объяснять причину «болезни», как обычно объясняют все прогульщики. Дирижер сочувственно кивал, а Славка понимал, что не то говорит, неубедительно. С «отходняка» в голове путалось и сохло во рту.
- Все?.. Иди на развод. В воскресенье отдежуришь. Морда-то с простуды опухла?
Тимка с облегчением вышел.
Ну, чо? - солдаты скалились, знали все, паршивцы. Корнеев держался с ними по-свойски. Помнил срочную.
- В порядке... А вы чего сегодня такие заведенные?..
- Так праздник ведь. «Жмур»…
- У-у, саранча, у людей горе, а вам бы пожрать!
- А тебе - нажраться!
- Цыц, салажня! Я сегодня злой.
Корнеев досадливо ругнулся. Хотел сразу после развода сдернуть.
«Жмур» был на окраине, в двухэтажном деревянном доме. Хоронили подполковника в отставке. Замер у подъезда караул. Оркестр выстроился напротив. Ждали... Наконец понесли венки, ордена. Из-за такта заржали трубы, ухнули басы слитно с тенорами и альтами. Под стыдливый всплеск тарелок запел баритон, тонко и жалобно, как муэдзин на минарете. И пугаясь его страшного тягучего голоса, в толпе кто-то ахнул. Гроб унесли в автобус.
На кладбище лютовал ветер. Здесь всегда было холоднее, чем в городе. Но мертвым было все равно. «Товарищи, так, сюда-сюда. Кто выступит?» - суетились распорядители с поставленными голосами тамады. У могилы толпились бледные люди. Они выталкивали выступающего от друзей и «товарищей по работе». Тонко завис плач над красным гробом, зубовно забился молоток, и «Шопен», звучащий на большом плато кладбища до неприличия фальшиво, упал с неба, как наказание. От залпа караула вздрогнули люди, взметнулись вороны, и с последними звуками гимна кинулись все наперегонки к машинам.
А в комнате еще пахло покойником. На длинном столе зеленела окрошка, дымились щи с мясом. Солдаты, перемигиваясь, таскали конфеты из ваз. Сверхсрочники косились на «белую». Все было в ажуре. После водки думалось о жизни, и уже втихаря рассказывались анекдоты. «Ты слышал, ха-ха…» В углу сидела женщина в черном и молча смотрела…

…Тим оттолкнул шаланду-плоскодонку от берега, оглянулся, отыскивая на высоком берегу их новый дом, яркий от свежих смолистых бревен и крашенных наличников. Вот он… Ну, и ладно, хоть что-то после него останется, не только тяжелая пустота… Вперед!..
Он, больше не оглядываясь, гребанул веслами и подставил лицо упругому ветру, пахнущему теплыми водорослями-элодеей и рыбой. Впереди была большая вода в легкой розовой дымке и взвесью тающих облаков над островами. Оттуда, с ослепительного простора-необхватья, приходила волна, сонно шлепающая в борта шаланды. Бормотали движки теплоходов на судовом ходу, и вился дымок над маленьким городком, видимым издалека россыпью домиков-коробок на высоких утесах правобережья. Изредка, в ближней траве слышались удары тяжелого хвоста, и от этих гулких ударов по-дурному голосили чайки, белоснежными комьями падая на воду.
Все это было знакомо Тимофею, но сейчас обычные эти звуки и запахи были для него откровением. Были явленной новью, до пронзительного понимания их неяркой красоты в череде таких же простых событий каждодневного бытия…
В коряжнике у Заячьего он привязал веревку к ржавому траку, накинул конец с петлей на шею. «Не поминайте лихом, люди добрые… Простите, непутевого… Прощай берегиня, живи Сережка…»
Черная вода расступилась и накрыла его властно и сильно, забирая дыхание и разум. «Ну, вот и все. И не надо денег на похороны… Теперь не скоро найдут…» - пришла последняя мысль и наступила ночь.
…Тим очнулся от резкого стука. Возвращаясь к реальности, он смахнул со лба липкие волосы, словно бы убирая заодно тяжелое наваждение, и отпер дверь. Перед крыльцом стояли люди, много людей, вся деревня. И прямо в глаза полыхали суровой зеленью глаза Анны, наливаясь синевой грозовых туч.
- Ты чего удумал? Глупый…
- Откуда ты знаешь?
- Пустой вопрос… На, держи, здесь хватит. Люди собрали, глава администрации выделил, спонсоры нашлись, ну, и дедушко, чем смог…
- Подожди… Дай сообразить. Это на лечение?
- Да… И на реабилитацию останется.
Тим шагнул вперед. На его щеках дрожал закат, прозрачно переливаясь, словно в сырой траве…
- Люди, спасибо вам. Не знал… Спасибо, добрые люди. Отплачу, чем смогу.
- Да ладно уж… Мы ведь не чужие. Лечись, Тимка…
Анна погладила Тима по голове, словно смахнув чистым веником черноту-закись. – Ну, видишь, ты нужен нам и все будет хорошо. Пойдем в дом, там тебя тоже весточка ждет, - Анна мягко взяла Тимофея за плечи.
- Откуда ты знаешь? А-а, пустой вопрос?..
- Да…Пойдем в дом.
Включив компьютер, Анна открыла входящие. На экране монитора появилось письмо крупного издательства, куда Тимофей отправлял рукопись без всякой надежды на ответ. Слишком мастито было оно, издательство, обременено договорами с писателями столь же маститыми и мраморно устоявшимися…
В строчках короткого письма не было ничего необычного, как почему-то ожидалось Корнееву. Сухо и по-деловому предлагалось обработать какие-то главы, что-то сократить, вычитать внимательнее и сделать все в короткие сроки. Предлагалось рассмотреть условия договора и оплату за авторский лист. Но главное, что понял Тим, роман будет издан…
- Ну, что, Тимка, будем жить?.. – Анна обняла Тимофея и положила голову на его плечо. От ее волос пахло лесными травами, прозрачной синью высокого неба и вечерней росой, настоянной на багульнике.
- Будем жить, русалка…