Глава 17. Рынок убитых надежд

Жить в темноте прескверно, а если к тому же ты ещё и подросток, то просто невыносимо. У взрослых есть терпение, есть о чём вспомнить, есть знание того, что всё рано или поздно кончается. Вовка в свои четырнадцать был лишён этих преимуществ. Ему нужен был свет. Он взял санки, топорик и поплёлся искать дрова.

Почти три часа ушли у него на то, чтобы из-под развалин разрушенного дома, засыпанных толстым слоем снега, извлечь и нарубить вязанку деревянных обломков. Он привязал её к санкам и потащил их на рынок. За дорогу ему встретились пять запорошённых снегом трупов, все без шапок и валенок. Очевидно, убирать умерших уже было некому.

Блокадный рынок даже отдалённо не напоминал довоенный. Здесь над всеми довлели уныние и безысходность. Мальчик остановился рядом со статной, экзотично одетой женщиной. На ней были длинная чёрная фуфайка, подпоясанная синим махровым пояском, коричневые шаровары из толстой портьерной ткани, бурки на войлочной подошве и белый вязаный шарф. Её острое лицо напоминало мраморное ваяние великого мастера. В нём не было ни сеточки оживляющих его морщинок, ни матового глянца. Но, несмотря на кажущуюся незавершённость работы, это лицо было фантастически красивым. В нём как будто только-только просыпалась жизнь, хотя на самом деле умирала.

Эта женщина держала на руке отличное зимнее пальто изумрудного цвета с роскошным песцовым воротником. К петлице пальто булавкой была приколота записка: "Меняю на продукты". Вовка спросил женщину:

И давно стоите?

Та печально посмотрела на него и слабым надтреснутым голосом ответила:

Уже больше часа.

Так, если не получается обмен, может, лучше сначала продать пальто, а уж потом на те деньги купить продуктов? – спросил Вовка.

Деньги сейчас мало кому нужны, да и где ты здесь продукты видишь?

Но я пока не ходил по рынку… – ответил мальчик.

А ты пройди, я погляжу за твоими санками. Только сначала напиши на бумажке, что ты за эти дрова хочешь, и иди, – сказала женщина и подала ему желтоватый клочок квитанции и химический карандаш.

Он взял их и, приложив бумагу к обломку половицы, написал: "Меняю на керосин". Карандаш вернул владелице, а край бумажки зажал в одну из трещин щепы.

Так я схожу? – спросил он. – Заодно и керосин поищу.

Сходи-сходи, мальчик, – сказала женщина. – И если уж доведётся тебе увидеть кого-нибудь, кто продаёт хлеб, пшёнку или что ещё, спроси его: в какую всё это цену?

Ладно, спрошу.

Вовка вернулся минут через десять.

Ну, как? – подалась к нему его соседка.

Мальчик сконфуженно шмыгнул носом.

Вы правы. Продуктов практически нет, в продаже только вещи. Но в двух местах я всё-таки заметил, как выменивают продукты на какие-то маленькие вещички. Одна женщина выменяла у бабушки кружок дуранды…

Чего? – не поняла соседка.

Жмыха подсолнечного, – пояснил мальчик. – А вот другая – не поверите, – выменяла у мужика кусочек сала.

Са-ла? – встрепенувшись, переспросила женщина.

Угу, – подтвердил Вовка.

Не может быть, – не поверила соседка. – Где он мог достать сало в нашем городе?

Я не знаю, – искренне ответил мальчик.

А что он за него берёт? – поспешно спросила она.

Мне показалось, что женщина отдала дядьке какое-то украшение.

Ух, ты! – воскликнула женщина. – На драгоценности, значит. Жулик он, не иначе. Не нужда же им движет, а жадность. А ведь у меня есть дома одно колечко, доро-го-ое. Мальчик, а ты мне покажешь того мужчину? Сможешь его найти?

А чего его искать? Вон он, – кивнул головой Вовка. – Метров сто до него, не больше. Видите, широченный такой дядька в тулупе стоит.

Где? Где? – женщина стала напряжённо всматриваться в редкую, но не стоящую на месте толпу. – Я не вижу.

Сейчас увидите, – успокоил он её. – Следите за моим взглядом вот в этом направлении.

Мальчик чиркнул валенком по снегу.

Слежу.

Вот бредёт бабушка с корзинкой, дальше тётенька в красном пальто, потом дед с лыжами…

Вижу деда.

А чуть дальше и левее стоит дядька здоровенный, как шкаф. Вон, кстати, как раз к нему подходит хромой, перевязанный платком.

Всё-всё, я увидела его. Спасибо.

Я сейчас, – сказал паренёк и поспешил к тем, двоим.

Но дойти до них не успел. Хромой коротко поговорил с верзилой, развернулся и пошёл в направлении Вовки. Мальчик погасил в глазах любопытство и, отойдя в сторону, стал наблюдать за этим человеком. Судя по жиденькой бородёнке и молодым глазам, ему нет и сорока. На лице со следами пороха – ухмылка идиота. На груди – концы шерстяного платка, связанные в узел, за плечами висит тощий вещмешок.

Вовка вернулся к своим санкам, разочаровано сказал женщине:

Я подумал, что это покупатель. Хотел ещё раз убедиться, что тот дядька салом торгует, а это так… бродяга.

А давай перейдём поближе к нему, – предложила женщина. – Я ведь теперь надеюсь на него. Дочка у меня очень слаба.

Пойдёмте, – согласился мальчик.

Они встали метрах в десяти от того загадочного дядьки и ещё около часа незаметно наблюдали за ним. Мужик был в годах. Его лицо, напоминающее лопату, удивляло своим брезгливым выражением. Сам он ничего никому не предлагал. Но к нему изредка подходил плюгавый, не в меру оживлённый тип. Они перебрасывались двумя-тремя словами, и ходок снова исчезал. Но сразу же после него к дядьке подходил кто-нибудь другой, уже с целью обмена. Что ему предлагали, видно не было. Но вот брали у него, судя по промасленной бумаге, кусочки сала.

Я, кажется, понял, – сказал Вовка. – Тот второй ищет клиентов, договаривается с ними, а этот совершает обмен.

Похоже на то, – согласилась женщина.

Когда Вовка уже основательно замёрз, – а на улице было градусов двадцать, а то и ниже, – и стал подумывать продать вязанку хоть за какие-то деньги и уйти, около него остановилась крепкая для своих преклонных лет женщина. Она была в белой хорошо выделанной шубе, а голову её покрывал пуховый кружевной платок.

У меня есть керосин. За них, – она указала на санки с дровами, – я могу тебе дать четвертинку. Согласен?

Согласен, – сказал Вовка.

Тогда пойдём со мной, здесь недалеко.

Вовка виновато взглянул на соседку, потом на покупательницу и вдруг предложил ей:

Извините, пожалуйста, обратите внимание на это пальто, – повёл он рукой в сторону соседки, – оно вам как раз по росту.

Покупательница немного удивлённо посмотрела на Вовку, перевела взгляд на пальто. Соседка расправила его, встряхнула воротник. Глаза у покупательницы потеплели.

Хорошее пальто, – сказала она. – Откуда оно у вас?

Это моё пальто. Я актриса. Недавний подарок мужа. Но я его так ни разу и не надела. Не успела.

Актриса, значит. То-то я смотрю, будто вы знакомы мне. Только куда я в свои годы надену его? – спросила покупательница.

Вовкина соседка умоляюще посмотрела на неё.

Может, всё-таки возьмёте? Как только город освободят, у вас купят его за очень приличные деньги, – горячо сказала она.

Та немного подумала и спросила:

А что вы за него хотите?

У дочки дистрофия. Мне очень нужны хлеб и крупа, и хоть какой-нибудь жир, – сказала ей актриса.

Покупательница задумчиво куснула нижнюю губу и предложила ей:

Я могу дать вам за него… пол-литровую банку пшена, полбулки хлеба и пять картофелин. Жира, по-моему, нет. Если согласны, пойдёмте со мной.

Соседка сожалеюще вздохнула и кивнула.

Да, согласна. Спасибо.

Минут пятнадцать они гуськом шли по городу. Женщина с пальто всё отставала. И когда Вовка оглядывался назад, она тревожно смотрела на него. Но вот они свернули во двор. Слева, прямо у кирпичной ограды какого-то предприятия, стояла пошивочная мастерская. Возможно, поэтому двор был не слишком завален снегом. Справа, параллельно мастерской, трёхэтажный дом. У его ближайшего подъезда покупательница остановилась.

Обождите здесь. Я пойду все приготовлю, – сказала она и ушла.

Мне повезло, что ты встал рядом со мной, спасибо, – сказала женщина. – Я совсем не умею продавать.

Я на таком рынке тоже никогда не был, – сказал Вовка. – А вам не жалко отдавать такое пальто за всё это…– повёл он головой в сторону подъезда.

Немножко. И то лишь потому, что это единственная вещь, которую подарил мне мой муж. Но сейчас я теряю дочь…

А сколько ей лет?

Пять. Всего лишь пять лет моей Валечке. Кстати, меня Лиза зовут.

А меня – Вовка, – сказал мальчик.

Вот и познакомились, – сказала Елизавета. – Ох, и зима нынче длинная. Прошло только ползимы, а сколько уже всего было… И почему я не вывезла дочку из города? Не прощу себе этого.

Не переживайте. Все ещё образуется. Главное не сдавайтесь.

Из подъезда вышла хозяйка и протянула Елизавете узелок.

Развязывайте и смотрите, – сказала она. – Там хлеб, пшено, картошка и граммов двести смальца, правда, старого. Попробуйте его перекипятить с корочкой хлеба, запах должен исправиться. Вот всё, что смогла.

Актриса заглянула в узелок и растроганно сказала:

Спасибо вам. Вот ваше пальто, – протянула она хозяйке лучшую из своих вещей.

Пожалуйста, – ответила та и перекинула пальто себе на руку.

Елизавета неуверенно отошла в сторону. А хозяйка достала из кармана шубы завёрнутую в газету бутылочку и подала её Вовке.

А тебе, мальчик, – керосин.

Вовка развернул газету, остро пахнуло керосином.

А фитилька у вас не найдётся? – спросил он.

Ещё и фитиль? – раздражённо спросила хозяйка. – Ну, ладно уж, дам. Подожди, сейчас у сына возьму.

И направилась в мастерскую, крылечко которой выходило прямо в сторону дома. Не прошло и трёх минут, как она вышла оттуда. И уже без Лизиного пальто.

Держи, – сунула она Вовке около полуметра шнура. – Теперь доволен?

Доволен, – ответил Вовка.

Ну, так отвязывай дрова и заноси их в дом.

Вовка быстро отвязал дрова, взялся за вязанку.

Тётя Лиза, вы подождёте меня? – спросил он у актрисы.

Да. Я пока посижу на санках, отдохну.

Мальчик переступил порог квартиры и нерешительно остановился. Весь пол был устлан огромным голубым ковром с весьма затейливым орнаментом.

Чего топчешься? – спросила хозяйка. – Проходи. На дворе, чай, зима, не наследишь. Дрова у печки сложи.

Вовка положил вязанку дров у печи, развязал её и, сматывая верёвку, изумлённо огляделся. Повсюду только красивые вещи: мебель, посуда, картины. В доме тепло, сладко пахнет варёной свининой и ещё чем-то знакомым. Вовка, чуть ли не после каждого слова сглатывая слюну, спросил хозяйку:

А если у меня ещё будут дрова, я могу вам их привезти?

Вези, не обижу. У меня две комнаты и кухня, дров много нужно.

Спасибо. Я пойду, а то меня ждут.

Иди, мальчик.

До свиданья, – сказал Вовка и вышел.

Елизавета, прижав к груди узелок, сидела на санках и спала. Вовка удивлённо взглянул на неё и пробормотал: "И когда только успела?" Он подошёл к ней и потряс её за плечо. Она открыла подёрнутые поволокой глаза.

Тёть Лиза, пора, – сказал Вовка.

А-а, я сейчас, – вздохнула она и попыталась встать. Но не смогла. Вторая попытка тоже ни к чему не привела. Она испуганно посмотрела на Вовку.

Господи! Что же это со мной?

То же что и с другими, – сказал Вовка. – А вам в какую сторону? – Налево. Ещё целых три с половиной квартала, – с глазами полными ужаса прошептала она.

Ну, так это почти по пути. Садитесь удобней, я вас немного подвезу, – сказал Вовка. – А потом, может быть, вы меня. Хорошо?

Да, – закивала она и стала руками укладывать свои непослушные ноги.

Через полтора квартала Вовка остановился. Его шатало. Он смахнул пот со лба, подошёл к санкам.

Тёть Лиза, подвиньтесь, устал, – заплетающимся языком сказал он.

Женщина сняла ноги с санок. Мальчик сел рядом, стащил с головы шапку.

Вова, пожалуйста, надень, простудишься, – сказала она.

У меня, наверное, тепловой удар,– предположил Вовка. – Что-то странное со зрением, даже объяснить не могу.

Всё равно надень, это опасно, – продолжала настаивать Елизавета.

Мальчик ещё помедлил и подчинился. Он зачерпнул пригоршню снега и окунул в него лицо. Прошло минут десять. Всё это время женщина потирала и пощипывала свои ноги. Наконец, она неуверенно поднялась, сунула Вовке узелок в руки, взяла верёвку, еле слышно сказала ему: "Держись" и, чуть ли не падая вперёд, потащила за собой санки.

Через квартал она оступилась на левую ногу и упала в глубокий рыхлый снег. Елизавета несколько раз пыталась подняться, но все её барахтанья ни к чему не приводили. И тогда Вовка слез с санок и помог ей сесть на край плотно утоптанной тропы.

Тёть Лиза, вы лучше на санки сядьте, – предложил ей Вовка. – Давайте помогу.

Сейчас, дай отдышаться, – взмолилась она.

И, взяв с санок узелок, стала рассовывать продукты по карманам. Вовка устало опустился на санки. И тут где-то в середине квартала, в сторону которого они были обращены лицом, раздался сильный взрыв. Мальчик и женщина вздрогнули. Через минуту последовал второй взрыв и опять в том же квартале, только правее и ближе.

Как картошку садит: квадратно-гнездовым способом, – заметил Вовка. – И вся крупная, одна в одну: двести сорокового калибра.

Женщина стала беспокойно озираться. Третий снаряд взорвался во дворе дома, стоящего прямо у них за спинами. Земля нервно вздрогнула. Оконные стёкла хрустально охнули и, коротко отзвенев, осыпались.

Вот гад! Кучно бьёт, – оглянулся Вовка. – Да он скорей всего и прицела не меняет.

Мальчик покосился на женщину и вдруг увидел, как она торопливо рвёт зубами выменянный ею хлеб.

Стойте! – гневно закричал Вовка. – Нельзя!

Так ведь всё равно убьют! – давясь хлебом, лихорадочно крикнула она.

А если нет? – как можно более спокойно спросил мальчик.

Я же знаю: убьют меня, убьют, убьют! – с неожиданной дикой страстью исступлённо твердила она.

Не убьют! – повысил голос Вовка. – А вот ваша дочь… наверное, умрёт.

Елизавета поражённо замерла. Потом, ни на миг не отрывая взгляда от растерзанного ею куска хлеба, она медленно опустила руку.

Боже… Что я натворила? – прошептала она. – И, словно отрекаясь от содеянного, отрицательно покачала головой. – Я… я сумасшедшая.

Глупости, – всё тем же спокойным тоном сказал Вовка. – Вы просто испугались.

Да? – с надеждой спросила Елизавета.

Конечно, – подтвердил мальчик. – У всякого могут сдать нервы. До дома-то ещё далеко?

За их спинами, но уже на большем удалении, раздался новый взрыв. Они вздрогнули и внимательно посмотрели в лицо друг другу.

Нет… До угла и чуть наискосок, – ответила она и показала рукой. И, словно стараясь убедить его, нетвёрдо добавила: – А Валечке я умереть не дам.

Да уж наверно, – ободрил её мальчик. – Теперь у вас найдётся, чем подкормить её.

Женщина успокоилась. Она тщательно подобрала крошки и, прежде чем спрятать хлеб, отковырнула от него корочку граммов на тридцать. Затем Елизавета с помощью Вовки выбралась на тропу; взяла мальчика за плечо и сказала ему:

Вова, ты очень надёжный человек. Спасибо тебе.

И протянула ему корочку хлеба. Мальчик сжал губы и сглотнул слюну.

Не надо, – отказался он. – Несите дочке.

Ты за меня не тревожься, – успокоила его Елизавета. – С этого куска я больше ни крошечки не возьму. Пусть меня теперь хоть на клочья снарядом разорвёт. А без тебя, наверное, я и продуктов бы не добыла и даже вернуться не смогла бы. А теперь смогу. Возьми, пожалуйста.

Ладно, – согласился Вовка. И, чтобы не искушать Елизавету, положил корочку в карман.

До угла они дошли вместе. Перед тем как попрощаться, Елизавета стала объяснять ему, где они с дочкой живут, чтобы при случае он мог найти их. Она повторила адрес ещё раз. Вовка до звона в ушах силился услышать то, что она говорила ему, но уже ничего не соображал. Он думал… о хлебной корочке. О том, что хорошо бы подержать её на горячей печке, тогда бы у этой корочки пробудился затаившийся в ней хлебный дух. Но ведь до печки ещё добраться надо. А терпеть – уже никаких сил нет.

Ты всё запомнил, Вова? – как сквозь толщу облаков донеслось до него.

Всё, тётя Лиза, – подтвердил он.

Ну, до свиданья, – махнула она рукой.

До свиданья, – ответил Вовка. И, сделав первый шаг в направлении своего дома, сунул руку в карман за корочкой.

 

А вечером у Вовки начался жар. Сначала он этого даже не понял. Просто вдруг стало жарко, невозможно жарко. Повсюду. И под одеялом, и в комнате. Ему показалось, что тётя переложила в печку дров, отсюда и все неудобства. Он дважды вставал и умывался. И лишь к утру почувствовал, как голова наливается свинцовой тяжестью, а тело время от времени покрывается липким потом. Стало понятно, что он всё-таки простудился.

Тётя ухаживала за ним как могла: поила его таблетками, какими-то отварами, обтирала кислой водой. Через неделю головная боль пошла на убыль, а затем почти и вовсе исчезла. Но появились кашель, слабость и тошнота. Мальчик впервые ощутил тяжесть своего собственного скелета.

Болеть противно – это ясно, однако и в болезни, как оказалось, есть свои положительные моменты. Во-первых, никто не пошлёт тебя ни за водой, ни за хлебом. И, во-вторых, книжки можно читать сколько душе угодно. И Вовка читал, читал всё светлое время, да ещё прихватывал и вечера при свете коптилки. А ночью на него наваливались мысли.

Когда долго лежишь, невозможно не думать. И первая мысль, конечно, о еде. Чтобы избавиться от этого наваждения, из крохотного озерца своих воспоминаний Вовка выхватывал какую-нибудь мелочь и на время забывал о голоде. Он заново переживал свои детские радости и огорчения. Снова и снова вспоминал родной дом, последние напутствия родителей, растерянные взгляды братишек. Вовка перебирал в памяти лица соседей, учителей, школьных товарищей. Он мысленно путешествовал по своей родной деревне, бродил по мелководной речке, бегал по тропинке, повторяющей все извивы её берега.

Мальчик припоминал подробности своих проделок, совершённых им из озорства или от скуки, а то и просто из любопытства.

Но чаще всего он вспоминал Ленку. И всё потому, что очень виноват перед ней. И от этой вины ему не избавиться уже никогда.

А случилось это в мае. Ленка, его одноклассница, жила по соседству, через дом. Она была красивой: с большой русой косой и бирюзовыми глазами. Ребята с третьего по седьмой класс чуть ли ни все поголовно были влюблены в неё. В общем-то, в глубине души Вовка тоже любовался ею. Но при встрече с соседкой старательно демонстрировал ей своё пренебрежение. То ли это уязвило её, то ли была другая причина, только Ленка стала дразнить его "цыганёнком". И заметив, что Вовку задевает это, она дразнила его всё с большим и большим азартом. С мальчишками такие вопросы он решал быстро – дракой. А тут девчонка…

Ленка его все-таки побаивалась и дразнилась только с безопасного расстояния. В школе за день до этого происшествия Вовка подошёл к ней и спросил:

Ленка, чего ты хочешь?

Она ничего не ответила ему. Лишь молча и, как ему показалось, с интересом посмотрела на него. Мол, любопытно, а что будет дальше?

Не нарывайся, – пригрозил он ей. И отошёл прочь.

А на следующий день, когда Вовка проходил мимо её двора, он снова услышал её насмешливый голос:

Цыганёнок!

Ленка, ты у меня додразнишься, – рассердился он.

Цыганёнок, цыганёнок.

Ну, погоди у меня.

 

По задам их огородов текла та самая речушка. И почти у каждого хозяина там стояла своя банька. В этот вечер Вовка помогал отцу. У бани рядком лежали двенадцать столбиков. Нужно было гудроном покрыть их основания – так они дольше прослужат. Вовка набросал в старое ведро кусочков смолы, вылил туда литр бензина и долго все это перемешивал палкой. Полученный гудрон он принялся наносить кистью на нижнюю часть столбиков. Работа была ещё не сделана, а гудрон уже стал густеть.

И тут Вовка из-за бани услышал Ленкино пение. Она шла по тропке вдоль берега, и видеть его не могла. Вовка перехватил кисть в левую руку и спиной прижался к стене. И как только Ленка поравнялась с ним, он выскочил из-за укрытия. Она, увидев его, испуганно остановилась.

Ну, что, белобрысая, теперь будешь мамку звать?

Ма-ма! – бросилась она наутёк.

Он в пять прыжков догнал её, схватил за волосы, потянул книзу. Она, сопротивляясь, нагнула голову.

Ой-ой! Больно, дура-ак.

Вовка, не выпуская из кулака её золотой косы, несколько раз провёл по ней кистью измазанной в гудроне.

А-а-а! – отчаянно вопила Ленка.

Вот теперь и ты оцыганилась, – торжествующе сказал он и выпустил её косу из рук.

Коса тут же прилипла к сарафанчику.

Я… тебя… ненавижу, – перемежая слова всхлипами, проговорила Ленка.

Оч-чень приятно, – съехидничал Вовка.

И она, размазывая по лицу слезы, ушла домой.

Что ему не избежать наказания, это было понятно. Но вот объясняться с Ленкиными родителями, а тем более быть выпоротым в их присутствии, он не желал. И поэтому, положив кисть в банку с водой, он отправился бродить. Вернулся в сумерках. Отец снял со стены ремень и спросил Вовку:

За что ты испортил ей косу?

Дразнилась.

И всё?!

Всё, – сказал Вовка и снял майку.

Ну и когда это кончится? Ведь месяца не проходит, чтобы на тебя кто-нибудь не пожаловался. Кто тебя учил так проблемы решать?

Ты, батя…

Ремень хлёстко опустился на его спину. Но Вовка по обыкновению закусил губу и не плакал. Отца это очень злило, и он хлестал, и хлестал сына.

Ну, хватит, – встала на его защиту мать. – Ленка не меньше его виновата. Коса у неё до пояса, да язык до колен. Сама слышала, как она дразнится. Следующий раз поостережётся.

Он так нас со всеми соседями перессорит, – всё кипятился отец.

У тебя есть ещё дети, – кивнула она в сторону спальни, – ты б лучше о них думал. Вон перепугал их всех.

На следующий день вся школа была удивлена тем, что Ленка пришла без косы. И подстриглась настолько коротко и необычно, что из деревенской девчонки она вдруг превратилась в городскую красавицу. Мальчишки просто ошалели от обожания.

Об истинной причине её такого поступка знал только Вовка. Кстати, он сам в этот раз пришёл в Стёпкиной рубашке с длинными рукавами. И, не считая присохшей ранки на губе, выглядел обыкновенно. И вёл он себя, как обычно: изредка шутил, держался независимо и в упор не замечал Ленку.

Увидев невозмутимого Вовку, Ленка порозовела от злости. Проходя мимо, она негромко спросила:

Ну что, влетело?

Ничуть, – ответил он. – Батя меня не бьёт.

Как оказалось, его ответ очень задел её самолюбие. На большой перемене, как обычно, все ученики высыпали во двор. Цвели сады, и аромат майского воздуха приносил ощущение праздника.

К Вовке подошёл Сенька Костылев из выпускного седьмого класса, высокий, упитанный мальчишка. И сказал ему:

Ленка просила меня разобраться…

И, криво улыбнувшись, ударил Вовку в лицо. Тот, не ожидая подобной подлости, опрокинулся на спину. Дети взвизгнули и как будто онемели. Вовка секунд пять пролежал без сознания, потом пришёл в себя. Склонившиеся над ним лица отпрянули. Он сел. Десятки пар внимательных глаз наблюдали за ним. Заметив, что рубашка забрызгана кровью, он огорчился. Сенька сверху вниз посмотрел на него и насмешливо сказал:

Цыган, зря ты без панамки ходишь. Солнечный удар это не шутка.

Ну, ты и трус, Костыль, и… подкаблучник, – сказал Вовка.

Сенька, как ужаленный, подскочил к нему. Ещё никто не решался так дерзко разговаривать с ним.

Че-го?! – устрашающе понизил он голос. – Тебе ещё добавить?

Вовка жестом показал ему, погоди, мол. Встал, подождал, пока земля под ногами успокоится. И вдруг рассмеялся (это была нервная реакция, но его противник не знал об этом). Сенька на пару шагов отступил.

А теперь добавь, – предложил Вовка. – Уже можно. Подкаблучник.

Костылев пошёл на него. И ещё раз ударил. В этот раз Вовка получил кулаком по уху (полностью увернуться из-под удара он не смог). Но теперь-то он устоял и, не мешкая, врезал Сеньке по носу. Кровь брызнула тому на пиджак. Это, может быть, на мгновение обезволило его. За Вовкой был ещё удар, и он нанёс его, теперь уже ниже – в грудь. Костылев пошатнулся.

Вовка, считая себя отомщённым и желая удержать Сеньку от падения, поймал его за подкладку пиджака. Но тот всё-таки не удержался на ногах и, сопровождаемый треском подкладочной ткани, тяжело осел в пыль.

Ты чего сделал? – изумился Сенька. – Ты же мне пиджак порвал.

А ты следующий раз снимай своё барахло, так дешевле будет, – усмехнулся Вовка.

Костылев поднялся, подошёл к нему и пальцем ткнул в его рубашку.

Это у тебя барахло, а у меня пид-жак.

Барахло, – возразил Вовка и указал на длинный свисающий лоскут оторванной им подкладки.

Сенька сделал вид, что кладёт руку ему на плечо, но вдруг ухватил его за правый рукав и рванул на себя. Рубашка выдержала этот рывок, а Вовку развернуло вокруг оси градусов на сто. И в ту же секунду Сенька шагнул ему за спину и, вцепившись ногтями в рубашку, располосовал её от правого плеча чуть ли ни донизу. Кто-то, увидев его спину, исхлёстанную ремнём, сдавленно ахнул. И тут же со ступенек школы раздался гневный голос учителя истории:

Прекратите! Немедленно прекратите драку! Вы, оба – в канцелярию!

В тот раз вызов к директору для Вовки закончился без новых потерь. Костылев ответственность за драку взял на себя, за что чуть не вылетел из школы без свидетельства об окончании. Ленка дразниться перестала…

А через полтора месяца, когда уже шла война и поезд, в котором Вовка ехал к тёте, попал под бомбёжку, он увидел Ленку в последний раз. Это было днём. Дорогу разбомбили. Люди, похватав узлы и своих детей, поспешно выпрыгивали из поезда и бежали к лесу. Благо он рос по обе стороны железной дороги всего в каких-то тридцати метрах. Но преодолеть это расстояние под пулемётным огнём получалось далеко не у всех. И многие десятки людей уже лежали на земле ранеными или убитыми.

Отъезжая от Гомеля, Вовка нашёл себе место в середине вагона, и теперь ему удалось покинуть его только в числе последних пассажиров. Оказавшись на воле, он успел отбежать от поезда шагов на пятнадцать. Услышав громовой рёв снижающегося самолёта, упал, сжался в комок и стал ждать неминуемой смерти. Застрекотал пулемёт. Эта пытка длилась всего несколько секунд. Но, когда самолёт пролетел, Вовка не сразу смог сбросить с себя оцепенение. А переборов страх, вскочил и кинулся к лесу. Почти у опушки, чуть в стороне, он увидел русоволосую девочку, лежащую ничком. Ему показалось, что такую стрижку он уже где-то видел. Смутная догадка остановила его: "Не может быть!"

Он метнулся к девочке, наклонился над ней и несмело перевернул её на спину. Широко открытые бирюзовые глаза смотрели сквозь него в вечность. "Ленка", – ошеломлённо прошептал он.

А лётчик уже развернул самолёт и, снизившись до бреющего полёта, очередями рассылал людям лёгкую, но нежеланную смерть. Вовка ринулся в лес и снова бросился на землю. А когда беда и в этот раз прошла стороной, он устремился вглубь лесных зарослей.

 

И вот теперь, лёжа в постели, он уже в который раз переживал эту трагедию, думал о Ленке и о себе. И ещё о том, что он был непростительно груб с ней.

Проболел Вовка до конца января. В это вынужденное безделье ему хотелось увидеться с друзьями, но никто из них так и не заглянул к нему. Тётя Мария, остро переживавшая остановку завода, с головой окунулась в суету необходимых дел и заметно приободрилась. Лучшая из тех новостей, что она принесла – новая прибавка хлеба. Полкилограмма хлеба на их семью – уже неплохо.