Глава 2. Личный враг

Сентябрь только-только перешагнул свою середину и пошли дожди. Вовка сидел в мастерской, смотрел в окно и думал о мастере: " Как он там в такой сырости? Промок, поди, в своём окопе до костей. Уж вторые сутки льёт. А дождевик висит себе на вешалке…"

Где-то поблизости раздался взрыв, затем второй, третий. Мальчик вышел на крыльцо, прислушался: "Артиллерия. Хорошо хоть сейчас бомбардировщики не летают. А плащ все-таки нужно отнести ему. Человек он немолодой, добрый. Я слышал: ополченцы где-то на южной окраине воюют, туда и отправлюсь. Только вот найду ли его? А всё же я попробую", – решил он.

Было уже четыре пополудни, когда мальчик добрался до линии обороны, которую удерживали ленинградцы. Здесь были самые отдалённые заводские цеха. Регулярные бомбёжки, артобстрелы и танковые атаки врага превратили их в руины. Окопы были вырыты в поле метрах в пятидесяти от них, а в укрытиях за развалинами размещались тыловики.

Ты что здесь делаешь, мальчик? – спросил его один из проходящих мимо бойцов.

Ищу Садовникова Платона Ивановича, он где-то среди ополченцев, – ответил Вовка.

Не знаю такого, – сказал солдат. – И вряд ли ты его так найдёшь. Их же здесь не одна тысяча. А в окопы тебя не пустят. Он давно здесь?

Нет, только третий день воюет.

Ну, это упрощает дело. Если не ошибаюсь, самые свеженькие ополченцы на левом фланге, – указал он направление. – Ты вот что, пройди за корпусами минут двадцать – там дорога есть, – выйди, поспрашивай, снова на неё возвращайся и дальше топай. Может быть, так и найдёшь.

Дождь прекратился. Вовка, пробираясь по дороге, пробитой тыловиками, встречал и моряков, и курсантов, и танкистов, и зенитчиков, и уже не первое подразделение ополченцев. Платона Ивановича нигде не было. Мальчик проголодался и устал. В ботинках чавкало.

Свои ботинки он износил ещё на пути к Ленинграду, причём основательно. Впрочем, какие они свои? Ведь ещё раньше эти самые ботинки хорошо послужили двум старшим братьям, сначала Мише, а потом и Толику. И вот теперь подошвы этих отслуживших ботинок еле держатся от налипшей на них красноватой грязи. Володя стал искать место, где бы можно было присесть и передохнуть. И вот, кажется, нашёл. У одного из кирпичных сооружений с плоской крышей, очевидно взрывом снаряда, разворотило одну из поперечных стен. Но и пол и потолок уцелели. С первого же взгляда было ясно, что это бывший склад, потому что дальняя половина его и сейчас оставалась забитой всяким хламом: хлипкой необструганной тарой, банками из-под краски и смазки.

Мальчик из дальнего крыла помещения вынес на улицу пару ящиков, обломком кирпича разбил их и в шаге от угла склада развёл костерок. Потом снял с себя плащ мастера, сложил его в четверо и, постелив на пол, сел на него; щепочкой вычистил ботинки, спиной опёрся о стену и вытянул ноги. Чуть погодя достал из кармана лёгкой курточки корку хлеба, съел её; вытряхнув из кармана ещё несколько крошек, также отправил их в рот. Закрыл было глаза, но через минуту, досадливо качнув головой, взялся за скользкие шнурки ботинок. Ботинки он снял без труда, как-никак они и сейчас ему велики.

Костерок наполовину прогорел, и мальчик вынес ещё три ящика. Один разбил на щепки и положил их в огонь. А на двух других развесил на просушку портянки. Кроме того, на один из них он поставил обувь, а на второй положил босые, сморщенные от влаги ноги. И устало прикрыл веки.

Прошло около получаса. И тут покой мальчика был нарушен шумом остановившейся рядом с ним полуторки, крытой новеньким тентом. На её боку поблёскивал алый крест. А на прицепе у машины была полевая кухня. Из кабины вылезли немолодой уже шофёр, явно из мобилизованных, и светленькая круглолицая девушка – санинструктор, а из кузова, покряхтывая от натуги, выбрался ещё один дядька лет сорока, высокий, сухопарый. Они подошли к пареньку, который поспешно снял ноги с ящика.

Ну, здравствуй, хлопец, – сказал шофер.

Здравствуйте, – смущённо ответил мальчик.

Можно к твоему огоньку? – спросил сухопарый.

Располагайтесь.

Спасибо, – поблагодарил высокий дядька, садясь рядом. – Сушишься?

Да вот пришлось. А то уж ноги из ботинок стали выскальзывать, – ответил он, наматывая на ногу портянку.

Да, ботиночки-то твои кушать захотели, – сочувственно усмехнулся дядька. – Но их накормить я не могу, а вот тебя, если хочешь…

Хочу, – тут же согласился мальчик. – Так хочу, что даже сила из рук ушла. А мне ещё мастера своего найти надо – он где-то здесь, в ополчении, – да на правый берег нужно успеть вернуться.

Эк тебя занесло на ночь глядя, – покачал головой шофёр. – Не мог завтра прийти?

Дождь-то сегодня льёт, а он дождевик забыл. Вот и несу ему, – мальчик указал на плащ.

Ну, это правильно, – сказал шофёр. – Ты имей в виду, если будешь очень запаздывать, загляни сюда: будет возможность – подхвачу. Кстати, меня Иваном Пахомычем зовут, а кормильца нашего – Семёном Ивановичем – очень полезный человек. А это наш доктор – Ниночка.

А меня Вовкой зовут, – улыбнулся мальчик.

Подошёл повар и протянул ему миску с гречневой кашей, ложку и ломоть ржаного хлеба.

Это… мне? – дрогнувшими руками нерешительно взял он еду.

Ну а кому же ещё? – усмехнулся Семён Иванович.

Спасибо, – не отрывая взгляда от миски, сказал Вовка.

Что ты на неё смотришь, как в зеркало? Кашу есть надо, пока горячая, – шутливо заметил шофёр.

Мальчик, наслаждаясь каждой ложкой этого аппетитного кушанья, стал есть. Все смотрели на него и улыбались. А он, быстро управившись с кашей, корочкой дочиста вытер миску и вернул её.

Вкусно-то было, не передать. Спасибо.

На здоровье, – ответил повар.

Иван Пахомыч, – обратился к шофёру мальчик, – у вас случайно не найдётся, чем подошву на ботинке подвязать, чувствую, вот-вот оторвётся.

Сейчас поищу, погоди маленько.

Покопавшись в кабине, он принёс Вовке сантиметров сорок красного провода. Мальчик накрепко привязал им к ботинку подошву, и сказал:

Спасибо вам за все. До свидания.

И зашагал дальше. Он заметил, что начало вечереть. В ясную погоду было бы ещё совсем светло, но пасмурное небо быстро приближало сумерки. Бой, слышимый отдалёнными стрёкотом и хлопками, внезапно приблизился. Автоматная очередь раздалась где-то рядом, и он услышал, как пули выбили из какой-то преграды каменные осколки.

Мальчик, прячась за укрытиями, стал выбираться из промышленной зоны к линии обороны. Вот и последняя стена, а точнее – угол небольшого помещения. В десяти шагах от него окоп. В нем, на некотором удалении друг от друга, виднеются спины защитников. Это ополченцы. На них несколькими группами, строча из автоматов, наступают немцы. У наших бойцов винтовки. Редкие выстрелы ополченцев наступающих немцев не пугают.

Вовка похолодел: защитников раза в два меньше нападающих. И тут по врагу с левого фланга ударил пулемёт. Очередями он выкосил десятка полтора сзади бегущих фашистов и стольких же вынудил залечь в грязь, не давая присоединиться им к атакующим. Остальные же немцы, удачно выскользнувшие из сектора обстрела, рассыпались в цепь и, подбадривая себя криками, продолжали наступать. Их ряды редели, но незначительно. Было ясно, что ближнего боя не избежать.

Два немца уже метрах в пятнадцати от окопа. Один, рослый, весёлый, мчится немного впереди. Защитник в синей стёганой фуфайке стоит в окопе и долго, тщательно, как на занятиях, целится. Раздаётся выстрел. И рослый немец, заваливаясь набок, сбивает с ног своего товарища. Оба падают. "Ух, ты! Здорово", – азартно шепчет Вовка. Ополченец суетливо перезаряжает винтовку, выпрямляется и ждёт, когда поднимется его противник. Но немец, сделав перекат, не встаёт, а выпрыгивает, словно чёрт на пружинке, делает ещё два шага в сторону и, не целясь, прямо от пояса стреляет по ополченцу. Тот вздрагивает и, выпустив из рук винтовку, медленно оседает в окоп.

И в это же самое мгновение немец, поскользнувшись на краю воронки, падает в неё. Больше не выдерживая нервного напряжения, Вовка бросается к окопу. Влетая в него, он краем глаза видит, как из воронки, опираясь на автомат, вылезает немец. Мальчик поднимает винтовку, прислоняет её приклад к плечу, целится. Его противник, внезапно заметив новую угрозу, в рывке перехватывает и вскидывает автомат, но винтовочная пуля на мгновение опережает его. И немец, опрокидываясь навзничь, снова валится в воронку.

Одновременно с ним на дно окопа падает и Вовка. Он ошеломлённо ощупывает грудь, голову – вроде бы всё нормально. Но что же случилось? Боль в плече наводит его на догадку: "Это отдача. А больно-то как". Вблизи, глубоко согнувшись, сидит ополченец. Мальчик подсаживается к нему на корточках, осторожно приподнимает его безвольную голову и узнает в нём мастера.

"Платон Иванович!" – окликает его Вовка.

Однако тот никак не реагирует на это. "Умер", – решает паренёк. И тут его обжигает тревога: "А что с немцем?" Вовка встаёт на ноги и с опаской выглядывает из-за бруствера. Никого. И лишь выпрямившись во весь рост, он замечает носок грязного сапога, видневшегося из воронки. От сердца отлегло. "Убил", – мстительно произнёс мальчишка. И вдруг – тихий стон Садовникова. Радость обожгла мальчика. Он попытался поднять мастера, но безрезультатно. Тогда, желая пробиться к сознанию раненого, громко говорит ему:

Платон Иванович, я сбегаю за помощью. Вы держитесь. Обязательно дождитесь меня. Я вас очень прошу.

Мальчик вылез из окопа, порывисто огляделся: рядом ни души. Лишь справа и слева на удалении идёт рукопашная схватка. Он огорчённо шмыгнул носом и, не разбирая дороги, побежал к предполагаемому месту стоянки санитарной машины. Однако там стояла лишь полевая кухня. Повар сидел у костерка и подбрасывал в него обломки ящика. Завидев паренька, привстал и, пока тот переводил дыхание, встревожено спросил его:

Что-то случилось? Ты нашёл своего мастера?

Нашёл, – ответил мальчик. – Но он тяжело ранен. И вытащить его из окопа я не могу.

Понятное дело, – откликнулся повар. – Это и не всякому взрослому под силу. Беги по следам машины, они где-то здесь, недалеко, раненых грузят. А я вот жду, пока бой закончится. Боюсь, и кормить-то некого будет.

Мальчик помчался дальше.

Через полчаса Платона Ивановича вместе с другими ранеными увезли в госпиталь. Проехать с ними хоть часть пути Вовка почему-то отказался. Принесённый им плащ он отыскал у стены. А потом ноги сами повели его к убитому.

Сапог по-прежнему нелепо торчал из воронки. Мальчик, замедляя шаг, подошёл к ней. Воронка диаметром около двух метров была не глубокой. Ноги фашиста лежали на одном её склоне, а его голова и грудь – на другом. Левая рука по запястье утоплена в розовой воде, правая – ремнём автомата, на котором и лежал немец, затянута немного за спину. Каска сползла на его землистое лицо. На груди поблёскивает железный крест. Куртка на животе бурая от крови.

Вовку замутило. Он отвернулся и в четырёх шагах увидел второго мертвеца. Тот лежал ничком. Мальчик подошёл к нему. Каска этого немца, с пилоткой внутри неё, валялась в полуметре от него, автомат лежал ещё дальше. На мощном стриженом затылке видна родинка. Этот фашист был и моложе, и здоровее первого.

Мальчик наклонился над ним и, пытаясь перевернуть немца на спину, ухватился за его плечо, с усилием потянул на себя. Но оно оказалось твёрдым, неподатливым. – Такого великана с места не стронешь, – озадаченно пробормотал Вовка. – До чего же эти взрослые тяжёлые… А если вот так? – Его проворные руки прокрутили поясной ремень вокруг талии солдата и, высвободив из-под него пряжку, расстегнули её. В первую очередь с ремня фашиста мальчик снял подсумок с магазинами для автомата, затем гранатную сумку с двумя похожими на колотушки гранатами, а потом вытащил и сам ремень. Осмелев, он хоть и с трудом, но все же вынул из его нагрудного кармана документы. И даже не заглянув в них, сунул их в подсумок с магазинами. Затем вновь надел на ремень снаряжение и вместе с автоматом отнёс за окоп, к той самой стене, из-за которой сегодня наблюдал за боем.

Ещё раз видеть "своего" немца, лезть к нему в воронку и вытаскивать из-под него оружие страшно не хотелось. Но Вовка, сделав над собой усилие, все-таки пошёл к той злополучной воронке. Вот и она. Повернувшись к ней боком, он осторожно поставил правую ногу на середину её склона, и ребром подошвы ботинка стал выбивать себе что-то вроде ступеньки. Но как только Вовка перенёс центр тяжести на ту ногу, выступ мгновенно смялся, и ноги заскользили вниз. Проводок, поддерживающий подошву, лопнул и пальцы правой ступни, дорывая ботинок, высунулись из него. Нога упёрлась в бедро лежащего немца.

Это невольное прикосновение и досада на собственную неуклюжесть взбудоражили мальчишку. Отдышавшись, он встал удобней и, сняв с пояса немца подсумок с патронами и гранатную сумку, положил их на край воронки. Потом расстегнул и вытащил поясной ремень. Дело за автоматом.

Вовка взялся за краешек автоматного ремня, затянувшего руку немца за спину. Дёрнул один раз, второй – ремень подался. Высвобождая руку немца, мальчик мельком увидел на его запястье наколку и снова дёрнул за ремень. Больше ни малейшей подвижки.

Вот незадача, – пробормотал паренёк и подумал: "И надо ж было улечься ему прямо на автомат. Ну, уж нет. Оружие здесь я не оставлю. Придётся приподнять фрица".

Вовка обеими руками ухватился за ворот и рванул его на себя. Как ни странно, тело подчинилось. Он ещё поднапрягся и, подперев немца ногой, вытащил вдавленный в землю автомат. От последнего рывка каска с головы фрица свалилась. И когда Вовка опустил его тело на место, прямо ему в лицо смотрели невероятно синие, переполненные ненавистью глаза фашиста.

Мальчик обмер. Необъяснимый ужас лишил его всякой воли. Казалось, что этой пытке не будет конца. И тут немец с яростью прохрипел:

Хаст ду ауф михь гешоссен? Ви хаст ду эс гевагт?1

Как только Вовка услышал сырой натужный голос фашиста, оцепенение прошло. Мистика уступила место реальности. Страх мальчика сменился стыдом и гневом мужчины.

Возмущаешься, гад! Бесишься, что сила ушла? А то бы ты с удовольствием придушил меня. Да?

Подкрепил он слова соответствующим жестом.

Ду бист я нихьт дум, ду, церлюмпфте. Дох хат дер фюрер ди крафт! Унд Ленинград еркэмпфен вир шон морген! Одер зайне руинен!2 – гневно выпучил глаза немец.

Фюрер твой кретин! – Вовка повертел пальцем у виска. – И не Ленинград он получит, а вот это!

Мальчишка показал ему кукиш.

Вен ихь дихь йецт тётен кёнте, штэрбе ихь глюклихь,3 – с зубным скрежетом выговорил фашист.

Гитлеру твоему нужен город, – в запале продолжал мальчик, – а тебе, что нужно тебе в моей стране? Земля? Считай, ты уже получил её. Земля в этой яме, – схватил он с края воронки комок дёрна, – она теперь твоя. Подавись ею!

Вовка швырнул в него ком земли. На жесты он не скупился. Ему отчего-то было очень важно, чтобы фашист всё понял.

Ихь бин фон дир шон мюде геворден. Холь дихь дер гайер!4 – выплеснув остатки своей ярости, немец сплюнул себе на подбородок.

Плюёшься, гад! А ты, видать, немало людей погубил, чтобы заработать этот поганый крестик, – сорвал он с его груди награду, взглянул на неё и швырнул на дно воронки. – Там ему место.

И тут глаза мальчика неожиданно для него самого наполнились слезами.

– …И я не жалею, что попал в тебя, – закончил он свою мысль.

Фашист, вероятно, устал и смирился со своей участью. Ибо ненависть в его глазах стала вытесняться страданием. Мальчик растерялся.

Немец беспомощно шевельнул рукой и глазами указал себе на грудь. Вовка взял его руку и положил её, куда он просил. Тот дважды царапнул пальцем по нагрудному карману.

Что-то вытащить?– спросил Вовка.– Сейчас.

Он извлёк из кармана немца документы, подписанный незапечатанный конверт с письмом и обёрнутый картонкой фотографический снимок. Картонка отогнулась, и мальчишка с недоумением замер. На снимке была запечатлена самая обычная счастливая семья. Красивая женщина с русыми волосами, завязанными в пучок; жизнерадостный мужчина и маленькая, лет семи, девчонка с озорной улыбкой. Фото снято на фоне опрятного особнячка, хорошо видны номер дома и название улицы. От всего этого веяло далёкой безмятежной жизнью.

Некоторое время Вовка смотрел на фото как под гипнозом. "Все-таки странно…– думал он, – у этого фрица тоже есть дом, жена, дочка. Как же это может быть?" Наконец, справившись с замешательством, он спросил немца:

И что с этим делать?

Ден бриф, шик ден бриф5.

Это? – Вовка показал ему документ.

Тот отрицательно покачал головой.

Может быть это? – мальчик за уголок приподнял конверт.

Я6, – удовлетворённо прикрыл глаза немец.

Отослать письмо? – мальчик жестами подкрепил свой вопрос.

Я, – кивнул немец.

А это куда положить? – Вовка показал на фотографию и документ. – Сюда же?

Я, – согласился тот. И словно карандашом пошевелил пальцем.

Хочешь, чтобы я дописал письмо? – Вовка на воображаемой странице тоже пальцем сделал короткий росчерк.

Я, – голос немца начал слабеть.

Ладно, допишу. И отошлю. Если жив буду, – поясняя свои слова жестами, добавил он и спрятал всё в карман курточки.

Правая нога мальчика, соскользнувшая под бедро немца, совершенно промокла и от напряжения занемела. Вовка потянулся к лежащему на краю воронки автомату, вдавил его в дёрн и, вцепившись в цевьё, выбрался наверх. Оторванная подошва тотчас напомнила о себе. Мальчишка с недовольной гримасой повернул носок ботинка влево, вправо и понял, что не сможет больше сделать и шагу. Бросив подсумок с боеприпасами наземь, паренёк уселся на него.

Подожди немного, – обратился он к немцу и, подкрепляя слова жестами, сказал: – Вот подвяжу подошву и побегу за санитарами, они тебя живо перевяжут.

Вовка сноровисто стащил с ноги ботинок, выжал воду из портянки, оторвал от неё узкую полоску материи и начал скатывать её в жгут. Вдруг он услышал осевший голос немца:

Ихь браухе шон кайне занитэре. Ихь вайс, ихь штербе йецт7.

Слушай, фриц, подожди ещё минутку, – мальчик показал на запястье, где носят часы. – Не побегу же я в одном ботинке. Я быстро.

Ихь браухе шон кайне занитэре, – настойчиво повторил немец, отрицательно покачивая головой.

Не надо санитаров? – переспросил его мальчишка, указывая в сторону возможного нахождения санитарной машины.

Ихь браухе нихьт. Эс ист шпэт,8 – подтвердил тот.

Я понял, – кивнул ему Вовка. – Не надо так не надо. Тебе виднее.

Энергично встряхнув портянку, он туго навернул её на озябшую ступню и взялся за ботинок.

Нэ надьё, – снова подал голос немец.

Не надо? – не поверил своим ушам Вовка. – Что, не надо? Обуваться? Ха. Надо! ещё как надо. Я тебе не аист. Мне стоять некогда. Нужно бегать, на двух ногах бегать.

Ним майне штифель,9 – немец перевёл взгляд со своей ноги на ногу мальчика.

Твои сапоги?.. Мне? – удивился мальчик.

Я-я, – подтвердил немец.

Нет. Не надо, – решительно отказался Вовка. – Не хочу. Носить твои сапоги и каждый день помнить о тебе. Не хочу.

Я-я, – продолжал настаивать немец. – Ихь шэнке зи дир. Ду эринерст михь ан Гаврош.10

Гаврош? – уточняя, повторил паренёк. – А-а…Я читал про него, отчаянный хлопец. Но я не Гаврош. Меня зовут Вовка.

Офко? – удивлённо прищурился немец.

Владимир, – поправился мальчик.

О! Вальдемар. Унд ихь бин Гюнтер.11

Ты – Гюнтер? – для верности переспросил Вовка.

Немец кивнул.

Понятно, – сказал мальчик. – Сапоги у тебя, Гюнтер, конечно, ладные… Но я не хочу.

Волен вир зи умтаушен,12 – шевельнул немец двумя пальцами, переводя глаза со своих ног на его ноги и наоборот. Тем самым, подтверждая догадку мальчика.

Меняться хочешь? – жестикулируя, спросил Вовка.

Я-я, – устало сказал немец. – Шнеллер.13

Ну, ладно, давай, – вдруг согласился мальчик. – Одной проблемой меньше. Все равно уж не забыть всё это.

С помощью жгута он основательно закрепил подошву на ботинке. Потом, с трудом сняв с негнущейся ноги немца сапог, примерил его: сидит хорошо. И только тогда мальчик поменял одну пару обуви на другую. Завязав последний шнурок, он взглянул на немца. И тут заметил, что его синие глаза заметно помутнели.

Спасибо, Гюнтер, – сказал мальчик. – Крепкие сапоги, только уж больно холодные.

Немец шевельнул пальцем.

Лас михь майне мэдхен, Марта унд Катрин, анбликен.14

Вовка, услышав имена, всё понял. Он достал снимок, приблизился к немцу и поднёс фотографию к его глазам. Тот долго-долго смотрел на неё и, кажется, улыбался. Вовкина рука стала уставать. Он спросил немца:

Ну что, налюбовался на своих?

Тот не ответил. Мальчик наклонился, пристально всмотрелся в его лицо, неумело прикрыл ему глаза. Подумал: "Верно говорят: от смерти не посторонишься". Взглянул на фотографию. "Надо запомнить, как их зовут, война ведь когда-нибудь кончится".

Вовка поднял каску, закрыл ею лицо умершего и полез из воронки. Выбравшись наверх, мальчик оглянулся на окоп. Ополченцев нигде не было. Сгущающиеся сумерки не позволяли в деталях рассмотреть, что делается на флангах. Однако и слева, откуда он пришёл, и справа, позади него, слышался приглушенный рабочий шум соседей. Паренёк не знал, что линия обороны на этом участке выравнивается, и окоп Садовникова находится уже в тылу. И поэтому чувствовал себя как-то неуютно.

Немного подумав, он решительно поднялся. Оружие и снаряжение "своего" немца Вовка отнёс к обломку стены. Затем взял поясной ремень рыжего и, набросив на свои трофеи плащ мастера, поспешил к полевой кухне.

Он успел вовремя. Повар уже сворачивал своё хозяйство, а рядом стоял грязный обшарпанный грузовик. Мальчик подошёл к повару.

Семён Иванович, это я.

Вижу, – бросил он взгляд на измазанную в грязи и крови одежду паренька. – Навоевался, небось? И есть хочешь?

Хорошо бы.

Каши сегодня много осталось, – вздохнул повар. – Поешь на ходу?

Семён Иванович, вообще-то я за лопатой пришёл, – сказал Вовка. – Нужно одного человека похоронить. Так что домой сегодня я уже не успею. Мне бы лопату до завтра. У вас нет случайно?

Как не быть? У меня хоть и не самоходный транспорт, но все же колёсный. Так что и лопата, и топор в наличии. А что за человек?

Я его не знаю. Убит он.

Ну что ж, сынок, схоронить человека – это по-христиански. Сейчас я тебе и лопатку дам и каши положу. Да и хлеба могу буханочку дать. Нынче есть такая возможность, а дальше поживём-увидим.

Через минуту Вовка получил от повара миску каши и буханку хлеба и тут же принялся за ужин. А повар извлёк откуда-то из-под полевой кухни, закреплённую там лопату и поставил её к стене рядом с мальчиком.

Держи, парень. Лопату и миску вот здесь под полом спрячешь, – кивнул он на пол почти опустевшего склада. – Завтра заберу. Имущество все ж казённое.

Спасибо, Семён Иванович. Всё так и сделаю, не беспокоитесь. А это вам трофейный ремень, не лишний будет.

Вовка протянул ему ремень рыжего немца. Повар взял его.

Ну и тебе спасибо. Ты там поосторожней, не попадись им в лапы.

Хорошо. До свиданья.

Будь здоров, сынок!

Повар хлопнул дверцей кабины, и машина растворилась в тяжёлых сырых сумерках. Вовка наскоро поел, спрятал миску и, прихватив лопату, пошёл назад. По дороге он подобрал приличный обрывок толя, чтобы прикрыть им покойника.

Воронку с убитым немцем мальчик закапывал дотемна. Выброшенной взрывом земли на то, чтобы заровнять яму не хватало, и Вовке пришлось обрушивать края воронки. На случай, если вдруг после войны ему понадобится отыскать это место, он решил оставить на нём какой-нибудь знак. Из ближайших развалин мальчик принёс несколько обломков кирпичей и на могиле выложил из них букву "Г".

Время приближалось к полуночи. Со стороны наших позиций под самой стеной горел небольшой костерок. Возле него, закутавшись в плащ, сидел Вовка и задумчиво смотрел на языки пламени. Мысли, в большинстве своём грустные, чередой сменяли друг дружку. Вспоминались подробности ранения Платона Ивановича, смерти Гюнтера; одолевали мысли о доме, о родных, живущих в оккупации, о тёте Марии, которая сейчас, вероятно, тревожится о нём. Вдруг где-то невдалеке послышался приглушенный говор. Паренёк тут же отпрянул в темноту, притаился. На дороге зачавкали, захлюпали шаги, и вскоре к костерку подошли два человека, оба в бушлатах. Один и годами, и статью превосходил другого.

"Моряки", – обрадовался Вовка.

Это кто же на наших позициях костёр жжёт? – спокойным густым голосом спросил усатый моряк.

Мальчик вышел на свет и уверенно заявил:

Это и моя позиция.

А с чего ты так решил? – спросил его тот.

А здесь, кроме меня, уже часов пять никого нет.

И ты, стало быть, все это время держишь оборону?

Выходит, держу, – устало согласился мальчик.

Ну, аника-воин, а где твой лук со стрелами? – насмешливо спросил его другой моряк. – Или у тебя из оружия только рогатка?

Оружие у меня есть, – возразил Вовка.

Он потянулся к огню, вынул из костра пылающую щепку и поднёс её к левой оконечности стены. Там на останках фундамента, как на бруствере, были разложены автомат, четыре магазина к нему и две гранаты.

Фю-ю-ю, – удивлённо присвистнул моряк. – Смотри, старшина, а ведь этот малец вооружён лучше, чем я – образцовый матрос Балтфлота. У него и МП–38, и гранаты, и боеприпасов сотни полторы, а у меня только карабин с горстью патронов.

Да, арсенал внушительный, – согласился старшина. – А ты, Силкин, воюй лучше и вооружайся в своё удовольствие. Кто тебе не даёт?

И вооружусь. Через недельку и у меня такой будет. А ты, малец, все-таки не осторожно ведёшь себя, – язвительно произнёс матрос.

Я не малец! – возмутился Вовка и бросил щепку в огонь.

Ну, ладно-ладно, – примирительно похлопал его по плечу матрос. – Давай без обид. Но в секрете так не стоят. Вот, к примеру, на твой огонь не мы пришли, а немчура выползла. А у тебя времени – в темноту сигануть. Что будешь делать?

Мальчишка, как показалось морякам, озадаченно взглянул на них. Потом, вероятно, что-то решив про себя, сказал:

На этот случай запасная позиция есть.

Зачем врать-то? – не поверил матрос.

Врать? – обиделся Вовка. И нырнул в темень.

Почти тотчас послышался металлический лязг затвора. Моряки замерли. Секунд через пять вернулся Вовка со вторым автоматом.

Вот удивил, так удивил, – сказал старшина, протягивая руку за оружием. – Мне бы таких матросов на минный тральщик.

А возьмите меня "юнгой", – попросил мальчик. И отдал ему автомат.

Извини, парень, – сказал старшина. – Я имел в виду только твою сообразительность, но отнюдь не возраст. У нас служба тяжёлая и опасная.

Возникла пауза. Вовка, а вслед за ним и моряки присели к угасающему костерку.

А скажи мне парень, – иронично улыбаясь, сказал матрос, – ты из ружья-то хоть раз в жизни стрелял? Ну, там, по воробьям или зайцам? Только честно.

Мальчишка грустно вздохнул и видимо через силу сказал:

Сегодня… я… человека убил.

Ты-ы? – привстал старшина. – Не может быть. Когда? Где?

Вечером. Здесь, в десяти шагах. А это его оружие, – указал он на автомат в руках старшины.

Ты укокошил фрица? – решил уточнить матрос.

Он ранил моего мастера из ополчения. Тот выронил винтовку, а я добежал до окопа поднял её и выстрелил в немца.

Вот молодчина! – крепко сжал плечи мальчика старшина. – Честное слово из тебя хороший моряк получится.

Как же, получится тут с вами, – посетовал Вовка, – если вы меня даже на судно брать отказываетесь.

Слушай, парень, тебя, как звать-то? – спросил старшина.

Вовка.

А лет тебе сколько?

Через неделю четырнадцать будет.

Старшина кисло поморщился.

Жаль, не пятнадцать, а то бы похлопотал перед капитаном. Ну, это ничего. Приходи через годик примерно, на базу, я все устрою. Договорились?

Сейчас хочется.

Мало ли что кому хочется, – вздохнул старшина. – Мне, например, каждую ночь море снится. А где я нахожусь – сам видишь. Сейчас для всех нас одна задача – город отстоять. Да ты, судя по всему, не хуже меня понимаешь это.

Чего ж тут не понять.

Вот и молодец. А сейчас, Владимир, передай матросу Силкину свою огневую точку и за мной. Покажу, где отдохнуть можно.

Вовка огорчённо заметил:

А из автомата я так ни разу и не выстрелил – патронов пожалел.

И ещё раз молодец! – похвалил его старшина. – Выходит, нынешнюю цену патрону ты знаешь.

Мальчик повернул голову в сторону матроса.

Пойдёмте, я вам запасную позицию покажу.

Через минуту они снова вышли к костерку.

Ну что там, Силкин?

Тот же расклад, – ответил он. – Всё есть. Саблина мне пришлите.

Пришлю.

Вовка затянул в брюки трофейный ремень, аккуратно свернул плащ, затем принёс лопату и на свету стал очищать её от грязи.

Силкин увидел измазанную в грязь лопату, насмешливо прищурился.

А откуда здесь шанцевый инструмент? – недоуменно спросил он. – Чего ты им делал, случайно не клад искал?

Убитого хоронил, – неохотно ответил паренёк.

Какого ещё убитого? – продолжал допытываться тот. – И почему, здесь?

Немец он.

Немец?! Нет, большей глупости, чем эта, я ещё не слышал. Ей Богу! И как только в голову такое могло прийти? Тебе что, делать нечего? Тоже мне брат милосердия!

Мальчик, не отвечая ему, продолжал дочищать лопату. Старшина не пресёк нападок матроса, вероятно, тоже желая кое в чём разобраться.

Слушай, – негодуя, продолжал Силкин, – а может, ты в их похоронную команду записался? И не одного, а сразу двух фрицев похоронил? А?

Нет, одного. Второму я ничего не должен, – ответил мальчик.

А этому что ты должен, сапоги? – ткнул он пальцем в обувь.

Сапоги тут ни при чём, он мне их сам предложил.

Силкин дёрнулся, точно его по затылку хватили.

Как?! Ты же только что сказал, что убил его.

Так и есть. Но умер он не сразу. Ведь я ему в живот попал.

Ты хочешь сказать, что он их сам тебе отдал? – разъяряясь всё больше, выпучил глаза матрос. – Кого ты дурачишь?

Сам, – невозмутимо подтвердил мальчик.

А ты что же, понимаешь по-немецки? – спросил его старшина.

Нет. Но его не трудно было понять, – ответил мальчик.

Ну…ну… ну, ладно, – теряя самообладание, махнул рукой матрос. – К примеру, вы поняли друг друга. Но скажи мне – нет, я просто хочу, наконец, уразуметь! – за что он вдруг так раздобрился? За твою пулю?

Нет, конечно, но он солдат. Может, сумел простить меня…

А ты его, значит, за это закопал, – съехидничал Силкин.

Я похоронил его, когда он умер, – возразил мальчик.

Матрос побагровел.

Да не умер он, не умер! А подох! Запомни это, парень. Умирают ЛЮДИ, а не это зверьё. У них только обличье человеческое, чтобы простаков дурачить, а по сути – это звери. Так что запомни: этим, – матрос мотнул головой в сторону фашистов, – не дано умирать человеческой смертью. Они просто подыхают. Дохнут, как бешеные псы!

Вовка устало произнёс:

Может, мне показалось, но перед самой смертью, когда его покинула ненависть…

– …он стал человеком, – с издёвкой продолжил его мысль Силкин.

Мальчик с укором посмотрел на матроса и замолчал.

Ну, ты и ехидна, Силкин, – сказал старшина. – А ведь парень, может быть, понял что-то такое, чего и нам пока не понять. Я ведь тоже думал обо всем этом. Вот, к примеру, что нас бросает в атаку?

Приказ и ярость! – отчеканил матрос.

Нет. Не только долг и ненависть к врагу, – возразил старшина. – А ещё любовь к своим родным и близким, к Родине, боязнь потерять их, и ещё совесть человека, собственный страх чего-то не успеть и быть убитым, да и мало ли что ещё?

А вот во мне, к примеру, страха нет, – с напускной удалью заявил матрос.

А если будете тонуть или гореть, вас это не испугает? – искренне удивился мальчик.

Матрос возмущённо выпучил глаза, а старшина рассмеялся и сказал:

Вот так-то, Силкин. Инстинкт самосохранения и трусость – вещи совершенно разные. Не путай их. Пойдём, Вовка, – приобнял он мальчика, – а то так и ночь пройдёт.

Когда они отошли метров на двести, старшина сказал:

А по поводу убитого тобой немца не переживай, а лучше вспомни, что это именно он поставил тебя перед выбором: убей или умри. Ты всё правильно сделал, и греха на тебе нет. Более того, как защитник нашего города, ты оказал ему добрую услугу. Ведь нам всем как воздух нужна победа, и ничего другого.

Извините, а когда мне исполнится пятнадцать, как я смогу найти вас?

Очень просто. Когда придёшь на базу, передашь часовому, что ты прибыл к старшине Краско. Мне передадут, не сомневайся. А я о тебе со своим капитаном поговорю. Будь уверен.

1 Это ты в меня стрелял? Как ты посмел?

2 А ты не глуп, оборванец. Но у фюрера есть сила и Ленинград уже завтра будет наш! Или его развалины…

3 Если бы я смог тебя сейчас убить, я бы умер счастливым человеком.

4 Устал я от тебя. Провались ты пропадом!

5 Письмо… отправь письмо.

6 Да

7Не надо санитаров. Я знаю, что сейчас умру.

8 Не надо. Поздно.

9 Возьми мои сапоги.

10 Да-да. Я дарю тебе их. Ты напоминаешь мне Гавроша.

11 А я – Гюнтер.

12 Давай поменяемся.

13 Да. Быстрей.

14 Дай взглянуть на моих девочек Марту и Катрин.