Глава 22. Галя и Володя

На улице жемчужные сумерки. Галя Хачёва взволнованна. Её робкая радость просится наружу. Хочется с кем-то поделиться ею. Но с кем? Она достаёт из тумбочки чистую канцелярскую книгу, открывает её на первой странице. И слева на полях химическим карандашом ставит дату: "27 мая 1942 года". Затем ненадолго задумывается и начинает писать.

"Удивительно, но нам с мамой всё же как-то удалось дожить до белых ночей. И вроде бы это не круглая дата, чтобы уж особенно торжествовать, но только не для нас. Ведь в Новогоднюю ночь мы загадывали дожить именно до этого дня. И вот наше заветное желание сбылось. Даже не верится.

За эти пять месяцев произошло многое. В ночь с первого на второе января замёрзла баба Сима. На термометре тогда было минус двадцать пять по Цельсию. Она стояла в очереди за хлебом, но ей, как и многим другим, в тот раз его не хватило. Ждали привоза хлеба до самого закрытия магазина. Потом кто-то пустил слух, что к утру потеплеет, и человек восемь осталось на ночь у магазина. Но к утру температура понизилась ещё на два градуса, а обещанное потепление началось лишь пятого.

Второго числа был мой день стоять, и к пяти часам я пришла сменить бабу Симу. Но те, кто оставался на ночь, стояли не в общей, а в отдельной очереди, у стены, плотно прижавшись друг к другу. Они были мертвы. С тех пор все очереди стали моими.

А с конца марта и до середины апреля мы с мамой попеременно в числе тысяч горожан работали на санитарной очистке Ленинграда. Убирали трупы из подвалов, квартир; свозили их на кладбища, а там команды мужчин-инвалидов хоронили их. Кроме этого очищали от грязи, нечистот и битого стекла улицы, дворы, канализационные колодцы. С середины апреля по самым важным маршрутам пошли трамваи. А это для ослабевших горожан очень важно.

Как только потеплело, все поголовно приступили к весенним работам. Каждый в меру сил и возможностей старался вскопать клочок земли и что-нибудь посадить на нём. На грядках сажали морковь, свёклу, картофель, на клумбах – цветы. Маме на работе выдали несколько пакетиков различных семян и кулёк резаной картошки с ростками. Мы сделали три грядки и всё это посадили. Сейчас мы рвём крапиву, лебеду, кислицу, варим из них супы, делаем лепёшки. В Весёлом то там, то здесь цветут уцелевшие кустики сирени и редкие фруктовые деревья. После тяжёлой мрачной зимы всё это умиляет до слез. Хочется верить, что позади не только бесконечные ночи, но и наши самые черные дни".

 

Прошло ещё три недели. И всем стало известно, что по дну Ладожского озера провели нефтепровод. Город это сразу почувствовал. Понемногу стали оживать заводы и фабрики, в нижние этажи домов подали воду. Ещё недавно пустые улицы начали заполняться народом: худенькими, точно подростки, взрослыми и крохотными, горбатенькими от подложенных под одежду подушечек на случай обстрела, детьми. Город для них стал как будто чуточку великоват. Но люди приободрились, их взгляды посветлели.

Однако голод к благодушию не располагал. И Галя решила попробовать устроиться на работу. Между посёлком и городом друг возле друга располагались два предприятия: "Республика" и "Химзавод". Её мама работала на заводе "Республика". Туда с утра пораньше они и направились. Заняли место у проходной и стали ждать. Люди всё прибывали и прибывали. И тут Анна указала на высокого скуластого мужчину с серым лицом и запавшими глазами.

Вот он. Иди и не бойся, – сказала она. – Этот дядька здесь большой начальник. Он хороший. Просись у него.

Девочка пошла к нему навстречу.

Здравствуйте, – поздоровалась она с ним.

Здравствуй, – ответил он.

Галя засеменила рядом с начальником.

Дяденька, возьмите меня на работу, – попросила она.

Тот иронично покосился на неё и спросил:

А тебе, сколько лет, тётенька?

Осенью уже шестнадцать будет. Скоро паспорт получу, – торопливо сообщила Галя.

А чего ж ты тогда такая маленькая?

Так на одной крапиве разве вырастишь? – посетовала она.

Это верно, – вздохнул он. – А чья ты будешь?

Я дочка Осиповой, она у вас на кухне работает.

Анны Павловны? – уточнил он. – Знаю-знаю. Вместе в цехе работали. Только должен тебя предупредить: здесь очень трудно. Не сбежишь?

Не сбегу.

Ладно. Иди в отдел кадров. Там жена моя, Бутылкина, скажи ей, что я направил тебя.

Спасибо вам, – горячо поблагодарила она.

Пока не за что, – ответил он. И шутя, погрозил пальцем,– не подведи.

Галя отыскала отдел кадров, робко постучалась и вошла. А полчаса спустя она уже была в спичечном цехе. В коллективе – ни одного мужчины. Начальник цеха тоже женщина, седая доброжелательная, лет пятидесяти. Она сказала ей:

Говоришь, Галей зовут? Хорошо. Будет время, познакомимся ближе. Пока не войдешь в курс дела, будешь работать вместе с Варей Сазоновой.

Она подозвала к себе светленькую, немного угловатую девушку.

Варя! Вот тебе напарница. Всё ей здесь расскажи и покажи. И самое главное: объясни ей чего можно делать, а чего нельзя.

Хорошо, – ответила та. – Всё будет в порядке.

Спасибо.

Варя сказала Гале:

Сейчас я тебе покажу всё, чем нам приходится заниматься. Люди на заводе ослабели. И когда что-нибудь случается с ними, нас, молодых, часто перебрасывают на их участки. Так что нам надо знать всё.

И повела её по заводу.

Сейчас мы делаем фронтовые спички. Это просто. Из шпона вырезаются гребёнки, их концы окунают в раствор серы и бертолетовой соли, сушат и сворачивают в виде книжечек. А уж на них наносится намазка из красного фосфора.

А это что за песок? – кивнула Галя на рассыпанную в формах серую массу.

Это смесь серы, соды и белой глины – каолина. Её помещают в печь. А на выходе из неё получается ультрамарин.

Синька? – задала уточняющий вопрос Галя.

Она самая. Ещё нас частенько ставят на активированный уголь. Он используется для противогазов. Мы его просеиваем и засыпаем в мешки. Иногда сами же их потом и грузим.

А они тяжёлые? – спросила Галя.

Не особенно. По двадцать пять килограммов. Но противней всего стоять на дусте. Вонь – похуже, чем от серы. Однако работать везде можно. Главное, куда бы тебя ни поставили, береги глаза. Если что попадёт в них – сразу же промывай. Ну и хорошо бы, конечно, носить марлевую повязку, иначе загубишь лёгкие. К печам без рукавиц не прикасайся. А когда будешь работать в корытах, надевай резиновые сапоги. Они, правда, почти все дырявые, но всё же какая-никакая защита. Всё поняла?

Всё, – ответила Галя.

Ну и хорошо. Пошли работать.

 

Вовка Митрофанов тоже не сидел дома сложа руки. Он с большим интересом участвовал во всех процессах, происходящих в жизни города. Его увлекала то одна работа, то другая. А потом он попал в одну из команд по сносу аварийного жилья. Их цель: заготовка дров для нужд города. Прежде всего, разбирались ветхие деревянные строения на окраинах Ленинграда. А жильцы из них переселялись в основательно опустевшую центральную часть города, в коммуналки. Стены бараков раздёргивались "Сталинцем" тросами. А уж рабочие ломами, пилами и топорами доводили дело до конца.

В этой команде мальчик проработал весь июль и август. Не изменяя своей крестьянской натуре, он, как и положено, тоже заранее готовился к зиме. И когда пришла осень проблема с дровами была уже решена. Однако имелись и другие дела, в общем-то, самые обыкновенные: закупить свечей, вставить в окно стекло, заготовить и насолить крапивы, ну и ещё по мелочи. Тётя снова работала. И дела эти надо было решать Вовке. Ведь через двадцать дней ему исполнится пятнадцать. И он не станет медлить, а сразу пойдёт искать старшину Краско. Раз приглашал на тральщик – пусть теперь перед своим капитаном хлопочет. У Вовки уже и рекомендация Набатова на руках.

Мальчик обошёл несколько магазинов и, отстояв в двух очередях, купил пару десятков свечей. Не ахти как много, но почин есть. Он вернулся домой и в замочной скважине двери обнаружил скрученную в тугую трубочку записку. Вовка развернул записку и прочитал её. "Володя, как только придёшь, возьми то самое письмо и сразу же принеси его Набатову. Он будет ждать. Обухов".

"Что бы это значило? – встревожился Вовка. – То сам говорил мне: о письме никому ни слова. А теперь – принеси".

 

А накануне в тридцати километрах от Ленинграда в беседке аэродрома люфтваффе сидели лётчики, разговаривали. Оберлейтенанту под тридцать. Он высок, крепко сложен, лицо надменное. Второй в погонах лейтенанта: строен, светловолос, белолиц.

Скажи, Фриц, что ты сегодня думаешь об этих русских? – кивнул лейтенант в сторону Ленинграда.

Я стараюсь не думать о них, а убивать, убивать! – в такт словам дважды стукнул он по скамейке. – Своим упорством они меня доводят до бешенства. Мы должны были взять этот город ещё прошлым летом. Потом ждали его сдачи в ноябре, в крайнем случае – к Новому году. И что? Он как стоял, так стоит. Это какой-то бесконечный дурной сон.

Меня интересует природа их сопротивления, – сказал лейтенант. – Они ведут себя так, будто у них есть что-то дороже жизни. Я пытаюсь понять, что лежит в основе этого: тупой коммунистический фанатизм, неуступчивый русский характер или православная вера? Они костьми ложатся, но белый флаг не выбрасывают.

Ты прав, Курт. То, что там происходит, необъяснимо. Логика здесь бессильна. Откровенно говоря, сначала я не совсем доверял той информации, что они вымирают от голода целыми семьями. Думал, может, есть у них какие-то стратегические запасы продовольствия, позволяющие им выжить. Но потом и сам убедился: умирают, и ещё как умирают. Это было заметно и зимой, когда на кладбищах тракторами выкапывали не траншеи, а целые рвы, и сотнями хоронили в них умерших; и тогда, когда на улицах города и на склонах Невы начали вытаивать трупы. И вот, несмотря на всё это, они держатся уже год.

Фриц, я думаю почти о том же, – сказал лейтенант. – Мы бросаем на их город самые мощные фугасные бомбы, трёхметровые морские мины на парашютах, а они – встречают праздники. Наша дальнобойная артиллерия сутками расстреливает их дома из орудий, а они, по донесениям агентуры, стоят в очередях в кино, ходят в театры, библиотеки, слушают джаз и филармонические концерты, даже в футбол играют.

Ну, ты сам видишь, – перебил его размышления оберлейтенант, – так вести себя могут только сумасшедшие!

Но, если взглянуть на это с их стороны, – заметил его молодой коллега, – они даже в аду, который мы им устраиваем, стараются жить по-человечески. Кто же из нас более ненормален: они или мы? Моя служба началась у стен Ленинграда, и мне начинает казаться, что закончится она здесь же.

Не глупи, Курт. Лучше выброси из головы всякие там предчувствия, жалость, сомнения – весь этот хлам. Помни только о долге и прицельном бомбометании, – ухмыльнулся Фриц.

Попробую, – неуверенно ответил лейтенант.

 

Вовка достал со шкафа письмо немецкого офицера, аккуратно уложил его в карман пиджачка и отправился к Набатову. Через десять минут он уже стучался в кабинет начальника милиции.

Войдите, – послышался его голос.

Вовка распахнул дверь. Кроме Набатова, в кабинете находился ещё один незнакомый человек в военной форме, но без всяких знаков различия.

Здравствуйте, Юрий Иванович. Вызывали?

Здравствуй, Володя, – привстал майор и пожал ему руку. Обернулся к своему гостю и сказал: – Знакомьтесь, – это тот самый вездесущий паренёк, о котором я вам рассказывал. А это – Николай Петрович из разведки.

Разведчик тоже пожал Вовке руку.

Вам отдать то письмо? – мальчик сделал жест, чтобы вытащить его.

Нет-нет, – пресёк его намерение Николай Петрович. – Тебе нужно будет просто показать его племяннику Гюнтера.

Племяннику? – изумился Вовка. – А что, он наш?

Его собеседники рассмеялись.

Нет, – сказал разведчик. – Это было бы уж слишком. Он лётчик. Ему двадцать один год, сбит вчера под Ленинградом. Нас практически всегда интересует оперативная информация. Курт, так его зовут, согласился ответить на наши вопросы. Но при условии, что мы сообщим ему всё, что нам известно о его дяде. Документы Гюнтера по-прежнему у нас, но так уж совпало – они снова в деле. И достаточно далеко отсюда. Так что, Владимир, мы надеемся только на тебя. Ты поговоришь с ним?

Отчего ж не поговорить… – согласился Вовка. – Только вот, что мне рассказать ему, – всю правду?

Если у вас появится контакт, говори правду, – разрешил разведчик. – А если он будет нервничать, скажи, что ты свидетель и что уложил его дядьку Садовников. Ну, а дальше – всё как было. Понял? И веди себя просто.

Всё понятно. Я готов, – сказал Вовка. – А надо куда-то ехать?

Нет. Он здесь. Сейчас его приведут.

Набатов вышел. Возвратился через пару минут. Впереди себя в кабинет он пропустил светловолосого парня в лётной форме. Тот был так молод, что Вовка ещё раз удивился. Начальник милиции представил их друг другу.

Это – Курт, а это – Владимир.

И жестом пригласил их сесть.

Здравствуй, – сказал Курт и сел напротив Вовки.

Здравствуй, – растерянно ответил мальчик. – Откуда ты знаешь русский?

Молодой немец горделиво улыбнулся.

Я начал его учить с двенадцати. Мне наняли учителя, и за пять лет я освоил ваш язык.

Зачем? – спросил Вовка.

Мой дядя посоветовал мне выучить два-три языка. Он сказал, что эти знания будут скоро востребованы. И не ошибся.

Вижу, и в самом деле, это тебе пригодилось.

Лицо Курта покрылось нервным румянцем. Он запальчиво ответил:

Наша с тобой беседа – случайность. А учил я русский язык, потому что немцы – великая нация, и меня с детства готовили к особой миссии.

А кто тебе вбил в голову, что она великая? – спросил Вовка.

У нас это все знают, – высокомерно заявил Курт.

А у нас все знают, что ещё семьсот лет назад Александр Невский топил ваших великих псов-рыцарей на Чудском озере, как слепых кутят. И в Семилетнюю войну наш Салтыков расколотил армию вашего великого Фридриха, как старое корыто. А ваш король шёл и плакал от обиды и позора. Мы тогда вас били и сейчас побьём.

Сейчас другая война, – вспылил Курт, – а наш фюрер – её гений. И все политики мира давно это поняли. Мы уже поставили на колени всю Европу…

Ну вот и хватит с вас. Тебе ещё не дошло, что ваша прогулка закончилась и началась война?

Может быть и так, – едва сдерживая себя, произнёс Курт. – Но в небе над Ленинградом по-прежнему наше господство. Та же ситуация на всех фронтах. У вас нет ни одного шанса на победу!

Кажется, ты с этого неба уже сверзился? И остальных приземлим, – отпарировал Вовка. – Нас пугать – только задорить.

Слушай, сколько тебе лет? – осведомился Курт.

Пятнадцать.

Что-то ты задирист не по годам. Откуда ты такой?

Из Тубышек. Деревня такая есть, – пояснил Вовка.

В твоей деревне все так остры на язык? Нашим властям это не понравится.

А нам плевать на ваши власти. Пусть они лучше о себе беспокоятся. Ведь мои Тубышки в Белоруссии, а там у ваших земля горит под ногами.

Ну ладно, хватит об этом, – нахмурился Курт. – Подраться нам всё равно не удастся. И возраст у нас разный, и условия не подходящие. Давай лучше о деле поговорим.

Ты хороший лётчик? – неожиданно спросил Вовка.

Хороший, – вызывающим тоном ответил Курт.

Ну и сколько же ты вылетов сделал?

Боевых? Сто сорок восемь с полной бомбовой нагрузкой.

Вовка опешил.

Врёшь!

Курт сложил перед собой руки.

Я одиннадцать месяцев бомблю Ленинград. В ноябре моя часть сменила дислокацию. Но я написал рапорт и остался здесь. Мне нужно разобраться, что случилось с дядей Гюнтером? Говорят, что ты в курсе?

В курсе, – ответил Вовка. – Он умер.

Лётчик побледнел и некоторое время молча смотрел на Вовку. А потом спросил его:

У тебя… есть доказательства?

Вовка вытащил из своих брюк ремень, и положил его на стол.

Это ремень Гюнтера. Узнаёшь?

Курт распрямил ремень, ладонью провёл по его потёртой коже, прочитал выжженные на его изнанке цифры, наткнулся на дырочку. Вопросительно посмотрел на Вовку.

Это отверстие от пули?

Ну не от вишнёвой же косточки, – ответил мальчик.

А как это произошло? И когда?

Вовка взглянул на начальника милиции. Тот слегка кивнул.

Это было за неделю… в общем… семнадцатого сентября. Я был за позициями ополчения. Тогда шли дожди, и я принёс своему старому мастеру плащ. И тут атака. Смотрю, на его окопчик бегут двое: молодой рыжий здоровяк и второй постарше, рыжий чуть впереди.

Платон Иванович, то есть мастер целится и стреляет, рыжий – с копыт долой. Но, когда он падал, то сбил с ног и второго. Тот сделал перекат, резко поднялся, потом отскочил на два шага в сторону и прямо от пояса ударил из автомата. Мастер упал…

Такое эмоциональное повествование захватило Курта. В этом месте Вовкиного рассказа он горделиво улыбнулся и возбуждённо воскликнул:

Точно! Это мой дядя! Он и меня такому приёму учил.

Твой, – подтвердил Вовка. – Только вот хитрость Гюнтера закончилась тем, что он оступился на краю воронки и тоже упал, прямо в неё. Я заметил это, бросился в окоп и схватил винтовку. И пока Гюнтер вылезал из воронки, я успел прицелиться и выстрелить в него.

Дядя тебя увидел? – сквозь зубы спросил Курт.

Да. Но поздно. Он опирался на автомат и выстрелить не успел.

Курт справился с волнением и с некоторым усилием сказал:

Это был честный поединок… Мой дядька – один из лучших стрелков. Уверен, будь у него в запасе хоть секунда, и всё решилось бы иначе. А что было дальше?

Дальше? Когда я вытаскивал из-под Гюнтера оружие, оказалось, что он ещё жив. Мы крепко поругались с ним. Ох, и сволочь же он был у тебя…

При этих словах Курт вскочил. А Вовка досказал свою мысль:

… – настоящий нацист.

Курт, справившись с обидой, с пафосом заключил:

Этим можно только гордиться.

Ну и гордись, раз больше нечем, – равнодушно отреагировал Вовка. – В общем, покричали мы друг на друга, а потом видно он понял, что я последний, с кем он разговаривает. И тогда он попросил меня после войны отправить его семье вот это письмо.

Мальчик достал из внутреннего кармана пиджака подмятый конверт и положил его перед Куртом.

Тот бережно вскрыл его, достал фотографию, с глубокой нежностью рассмотрел её, затем вынул письмо Гюнтера, прочитал его. С некоторым удивлением извлёк из конверта ещё один лист, исписанный Вовкой. Прочёл и его. В нём, щадя самолюбие близких, сообщались только факты гибели Гюнтера и приметы места его захоронения.

Жаль, что мы с тобой враги, – задумчиво сказал Курт и вернул Вовке ремень и письмо.

Так сложилось, – ответил мальчик.

Ты отправишь письмо? – спросил Курт.

Жив буду – отправлю. Ну, я пойду? – И уяснив, по кивку Набатова, что его миссия выполнена, поднялся. – Прощай.

Прощай.

Набатов пошёл проводить Вовку. Уже за дверью, начальник милиции положил ему руку на плечо и сказал:

Молодец. Мне понравился ваш разговор, временами жёсткий, но честный. Думаю, свою часть договора мы исполнили. Теперь очередь за ним. Если он сдержит слово, то я снова твой должник.

Юрий Иванович, мне уже почти пятнадцать. Вы обещали…

Я помню, и час назад этот разговор состоялся. Даю тебе два дня на окончание всех дел и один – на сборы. Через три дня ты будешь юнгой. Приходи ко мне к девяти. Я тебя сам отвезу.

 

Вовка вернулся домой. И тут же принялся за сборы. Он вытряхнул вещмешок, положил в него полотенце, мыльницу, зубную щётку, нож, тетрадку, рыболовные снасти. В общем, он сложил всё самое необходимое. На это у него ушло всего пятнадцать минут. Затем он вставил в раму оконное стекло, и решил сходить попрощаться с обитателями мастерской. Однако идти к малышам с пустыми руками не хотелось.

В задумчивости он бродил по квартире и думал: хорошо бы подарить им какую-нибудь игрушку. И тут он вспомнил, что в поленнице дров есть несколько тонких и гладких дощечек. Из них можно сделать неплохую машинку или даже две. Вовка отыскал эти дощечки, присоединил к ним два ровных брусочка разных размеров и обломок черенка от лопаты. И с этими заготовками он отправился в мастерскую. А там его встретили одни лишь мальчишки.

Привет, мужики, – улыбнулся Вовка.

Привет! – ответили ребята.

А где все ваши?

Алия ушла за хлебом, – ответил Федя, – а наши мамы – на работе.

А зачем эти палки? – спросил Русланчик.

Это не палки, – сказал Вовка, – а заготовки. Сейчас мы сделаем из них вам по машинке.

А они будут ездить? – недоверчиво спросил Федя.

Конечно, – подтвердил Вовка. – Ведь мы не санки будем делать, а машины. Только, чур, помогать мне.

А что надо делать? – с готовностью спросили мальчишки?

Для начала, – сказал Вовка, – ты, Русланчик, притащи к печке две табуретки. А ты, Федька, возьми из-под верстака ножовку с мелкими зубьями, и принеси её туда же. А потом ещё поищи коловорот, молоток и банку с гвоздями.

Ребята с воодушевлением бросились исполнять его поручения. А Вовка достал с полки линейку и карандашик и стал размечать заготовки.

Первым делом он снял с верстака небольшие тиски и, закрепив их на табуретке, зажал в них черенок. А потом Вовка напилил из него десяток кругляшей на колеса и коловоротом просверлил в них отверстия под оси. Федьку он отправил на улицу за кусочком смолы, а сам с Русланчиком стал распиливать бруски и дощечки.

Когда через три часа вернулась Алия, она взялась за голову. На полу было полно деревянных обрезков и опилок. Но зато лица ребятишек светились радостью. У каждого из них в руках было по грузовичку. Алия поздоровалась. Русланчик поспешил к ней.

Алия, посмотри какие у моей машины колеса! – показал он ей свой грузовичок. – Они черные и мягкие, как настоящие.

Алия с интересом осмотрела машинку, крутанула покрашенные смолой колеса с приклеенными к ним полосками матерчатой изоленты.

Хорошая машина,– сказала она. И спросила братишку: – А что ты будешь на ней возить?

Он, не задумываясь, ответил ей:

Хлеб из пекарни в магазин.

Так у тебя же на машине будки нет, – возразила она.

А я сделаю будку из коробки. Ты мне поможешь?

Ладно, помогу.

А звёзды мне на кабинку нарисуешь?

Вот липучка! Да нарисую, нарисую. Только приберите за собой инструменты и немного погуляйте на улице, а я тут порядок наведу.

Пока ребята всё расставляли и раскладывали по местам, Вовка попрощался со всеми, передал привет взрослым и направился к Гале в Весёлый.

Когда мальчик пришёл в посёлок, то барака, в котором до последнего времени проживала его знакомая, не обнаружил. Тот, как и многие другие, попал под разборку. На его месте осталась лишь длинная куча шлака, используемого при постройке щитовых домов в качестве наполнителя стен. Куда конкретно переселили жильцов, никто не знал. Результатом поисков Вовка был обескуражен.

Он брёл назад и думал: "С Галкой я не виделся с самого Нового года и, вроде бы, ничего. А вот не нашёл её сейчас – и сразу как-то не по себе стало. Где её теперь искать?" Проходя мимо завода "Республика", Вовка вдруг вспомнил, что именно здесь работала её мама. Он тут же решил дождаться окончания рабочего дня и попытаться отыскать Анну Павловну.

Ждать пришлось не долго. Ворота вскоре распахнулись, и усталый измученный народ потянулся к выходу. Минут через десять вместе с двумя подругами неожиданно вышла и сама Галя. Она была в зелёном ситцевом платье и выглядела повзрослевшей. Мальчик пошёл ей навстречу. Девушка увидела его, и лицо её посветлело.

Вовка, привет. Ты как здесь оказался?

Привет. Тебя ищу, – ответил он и смущённо взглянул на девчонок.

Те переглянулись, и одна из них сказала:

Галя, мы пойдём. Если что, догонишь.

Ага. До завтра, девочки, – кивнула им Галя.

Подруги отправились вперёд, а Галя пошла с Вовкой.

И где вы сейчас живёте? – спросил он.

На Малоохтинском, в восемьдесят восьмом доме, в коммуналке.

Ух, ты! Так это же в десяти минутах ходьбы от меня.

Да, теперь мы будем видеться чаще, – сказала Галя.

Не уверен, – заметил Вовка.

А что так? – искренне удивилась Галя.

Через два дня я ухожу служить на флот.

Ничего себе новости! – воскликнула девочка. – Тебе же ещё и пятнадцати нет.

Юнгой возьмут. Вопрос уже решённый.

Что, голодаешь? – сочувственно спросила его Галя.

Не больше, чем все. А как тебе работается?

Ну, если честно, нелегко. Воздух… чего в нём только нет. Наглотаешься за день, потом как ни чихнёшь – уголь, сморкнёшься – синька, в уголках глаз тоже синька. Обувь дырявая, ноги почти всегда мокрые. А сейчас ещё нашу "Республику" соединили с химзаводом, что через дорогу, так нам вдвойне достаётся. Особенно опасно в сернокислотном цехе. Залезешь в котёл чистить его, чуть прикоснёшься к стенке – дыра в одежде. Всё сгорает. Но работать нужно.

Да, Галка. Тебе не позавидуешь, – резюмировал Вовка. – А я вот буду дышать чистым морским воздухом.

Ну и на море небезопасно, – заметила девочка. – Ты там будь поосторожней. Ладно?

Ладно. И ты тоже.

Вовка, можно я тебя под руку возьму. Устала, еле на ногах держусь.

Конечно,– сказал он. И приподнял локоть. – Не бойся. Я тебя удержу.

 

А на следующий день около десяти утра Вовка заглянул в кабинет начальника милиции.

Юрий Иванович, можно? – спросил он.

Заходи, Володя. Здравствуй.

Здравствуйте.

Поздоровались они за руку.

Что у тебя за проблемы? – спросил Набатов.

Юрий Иванович, а та "золотая лошадка" ещё у вас?

А куда ей деться? Она же у нас под замком хранится в качестве вещественного доказательства. А что?

Вы можете мне её отдать? – спросил мальчик. – У меня есть двое знакомых малышей Сонечка и Ваня. Я хотел бы им подарить эту лошадку.

М-да. Дай-ка подумать, – сказал Набатов. – Видишь ли, эта лошадка у нас на особом учёте. Она занесена в журнал регистрации как вещдок. А чтобы снять её с учёта, нужно привести веское обоснование…

А чего тут мудрить, Юрий Иванович? – сказал Вовка. – Она же из опилок. Отпишите, что игрушка пришла в негодность и сожжена в печи.

Ну и шустрый ты, Вовка, – усмехнулся Набатов. – Не всё так просто. Но должен признать в твоём предложении есть резон. Не век же эту лошадку под арестом держать. Ладно. Пойдём со мной.

Начальник милиции взял у дежурного по отделению ключ от хранилища вещественных доказательств и вскрыл его. Мальчика в него он не пригласил. А минут через пять Набатов вынес из хранилища ту самую детскую лошадку и передал её Вовке.

Держи своего конька-горбунка. Все правильно ты замыслил. Раз он ещё может принести детям радость, так пусть им и послужит.

Мальчик прижал лошадку к груди.

Спасибо, Юрий Иванович.

Пожалуйста, – ответил он.

Ну, я пошёл? – спросил Вовка.

Шагай! – махнул рукой Набатов.

 

Вскоре мальчик оказался у дома, в котором жили его маленькие знакомые. Он поднялся на второй этаж и постучал в шестую квартиру. Дверь открыла хозяйка. Мальчик поздоровался.

Здравствуйте, Агнесса Ильинична.

А, Вовочка! Здравствуй, – приветливо ответила она. – Заходи- заходи. А ребята наши отдыхают, слабенькие стали.

Вовка вслед за ней прошёл в комнату. На кровати спали ребятишки.

Я их сейчас разбужу, – сказала хозяйка.

Не надо. Я на пять минут. Вот забежал попрощаться. И ребятам лошадку принёс, – сказал он и опустил игрушку на пол.

За подарок спасибо. Ребята будут в восторге. А ты, что же, на Большую землю уезжаешь?

Нет. На катере служить буду юнгой.

Молодец. Когда будут отпускать на берег, заглядывай к нам. Хорошо?

Обязательно, – пообещал он. – Лошадка пока без колёс, но это ничего, позже я что-нибудь придумаю.

Не беспокойся, – сказала хозяйка. – Они и так будут довольны. Да, недавно мы с Татьяной вспоминали тебя. Она очень благодарна тебе за ребятишек и всегда будет рада твоему приходу. Ты это помни.

Спасибо, передавайте ей привет. Я как-нибудь зайду. До свидания.

С Богом, Вова! Возвращайся.