Глава 6. Обитатели мастерской

В мастерскую поселили сразу три семьи оставшиеся без жилья. Вовка узнал об этом случайно. Он проходил мимо и увидел на окнах занавески. Постучал, вошёл. Повсюду, куда не кинешь взгляд, вещи: узлы, связки книг, картонные коробки. Появилось несколько табуреток и ещё не собранных панцирных кроватей. Двое мужчин, седых, чем-то похожих друг на друга, и три женщины занимались благоустройством жилища. В углу играли трое ребятишек. Бледная уставшая женщина лет пятидесяти, а то и более, первая обратила внимание на Вовку.

Что тебе, мальчик? – спросила она.

Здравствуйте. Я присматриваю за мастерской, пока мастера на фронте. Вот и ключ есть у меня, – показал он ключ от входной двери. – Иду мимо, а на окнах занавески. Думаю, надо узнать.

А нас вот поселили сюда, правда, не знаем надолго ли? За станки не беспокойся, куда они денутся? А коли ты здесь хозяин, может, поможешь нам в одном деле?

Что за дело-то? – спросил Вовка, стаскивая с себя фуфайку.

Хотелось бы нам вбить в стены несколько гвоздиков, чтобы хоть на ночь занавесками отгораживаться друг от друга.

Гвозди в мастерской есть. Сколько надо – столько их и вобьём, – сказал мальчик.

Ну и славно. Давай познакомимся. Меня тётя Клава зовут.

А меня Вовка.

Очень приятно, Вова. Рядом со мной устраивается моя младшая сестра Света со своим Федюшкой.

Она указала на очень красивую молодую женщину и паренька лет семи, такого же ясноглазого, как и его мать. Светлана была ближе всех и всё слышала. Она приветливо улыбнулась Вовке. Клавдия продолжила:

У неё есть ещё один малыш: Вася трёх лет. В конце августа удалось его эвакуировать вместе с детдомом.

А почему только одного брата вывезли? – спросил Вовка.

Да Федюшка наш подкачал, осколком его ранило. А пока в больнице лежал, эвакуацию прекратили. Вот он с матерью и остался здесь. Но этот-то на виду у нас. А за Василька душа болит. Как он там? Найдём ли мы его после всего этого кошмара?

Найдёте, – уверенно ответил мальчик. – Это точно. Их в сытые места отправили, не пропадут.

Где они теперь, эти сытые места? – горько спросила Клавдия. – Ну да хватит о грустном. Нашей соседкой будет Зайтуна с детками: Алие семь лет, а Русланчику четыре. Ну а там, "на камчатке" – два брата будут жить. Лохматый – это Николай Павлович, а с лысиной – Олег Павлович. Оба в годах, как видишь, но почему-то не захотели уезжать из города. До этого жили поврозь, а теперь вот съехались – родная кровь позвала. Вместе им, пожалуй, все же легче будет, хотя спорщики они ещё те. Вот этой коммуной здесь мы и будем жить. Ну а теперь пойдём знакомиться.

 

Уже через неделю общения Вовку принимали в мастерской как своего. Да иначе и не могло быть. Ведь именно с его помощью был сотворён мало-мальски подходящий уют. И хотя "стены" отделяющие жильцов друг от друга всего лишь из ситца, однако психологический комфорт семей они обеспечивали. Кроме планировки, в результате которой появились коридор и кухня, было переделано немало и другой работы. Например, Вовка обратил внимание новых обитателей на то, что в мастерской есть пусть небольшая, но настоящая печка, и поэтому нужно заготовить как можно больше дров. И они были заготовлены и сложены в пристроенном к мастерской сарайчике, где ранее хранился уголь. Здесь же на случай больших морозов была выкопана и выгребная яма под туалет. Острую необходимость этих приготовлений новые друзья мальчика по-настоящему оценили чуть позже.

Вся эта работа, в которой Вовка принимал самое горячее участие, заставила и его самого задуматься о том, что будет с ним и его тётей, если их дом оставят без отопления? И он решил действовать. Тётя Мария, придя поздно вечером с работы и увидев в комнате целую груду обломков мебели, полов и оконных переплётов, рассердилась.

Это что ещё за новости? Ты что же, из моей квартиры решил сарай сделать?

Тётя Маруся, скоро все окончательно уйдёт под снег. Представьте себе, что наш дом останется без отопления. И что нам тогда делать? Мы же просто пропадём с вами.

Это тебе не деревня, дорогой мой! – продолжала возмущаться тётя. – Ты эти крестьянские замашки брось! Здесь запасов на три года не устраивают. Если испортится котельная или теплотрасса – будь уверен, починят.

Так ведь война же, – возразил Вовка. – А что, если некому будет чинить или топливо кончится? Что нам тогда, помирать?

Ещё зима не началась, а ты уже струсил! Чего раньше времени паниковать?

Тётя, я не струсил! Платон Иванович и баба Лида сыздавна здесь живут. И они рассказывали, что в Гражданскую войну уже и голодали, и мёрзли. И теперь нам нужно готовиться ко всему этому. Дайте ж хоть мне позаботиться о нас.

Тебя не переспоришь. Ты такой же упрямый… хотя, в кого тебе ещё быть? А-а! Делай, что хочешь, – с досадой махнула она рукой, – но только со своей комнатой.

Спасибо, тётя Маруся, – обрадовался Вовка. – Если дрова нам не понадобятся, я их потом в мастерскую отдам.

И мальчик, обзаведясь топориком и ножовкой, стал заготавливать и аккуратно складывать дрова в своей комнате. А добыть их он мог только в одном месте – в завалах рухнувших домов. Если Вовка натыкался на тела погибших, он сообщал об этом дежурной по домоуправлению. Тело извлекали, опознавали и увозили. До конца разбирать завалы домов было некому, потому что немцы продолжали интенсивную бомбардировку и обстрел города из орудий. И поэтому практически каждый день случались все новые и новые беды. На их срочное устранение и тратились все силы и средства местной ПВО.

Когда Вовка, несмотря на раздражение тёти Марии, натаскал и уложил во всю ширину комнаты под потолок три поленницы дров и тем самым разрешил возможную проблему, он успокоился.

Всё, – объявил он тёте. – Теперь у нас на три самых холодных месяца дрова есть.

На что она сочувственно вздохнула.

С твоей психологией не в городе жить. Уж слишком ты, Вовка, обстоятельный, запасливый.

А у нас все такие, – простодушно сказал мальчишка. – Как же не думать наперёд? Ведь я за вас тоже в ответе. Коль не уберегу, батька мне и шею свернёт.

Да ну тебя! – усмехнулась тётя. – Много ли толку от твоих дров, если у нас печки нет?

Нужда прижмёт – печку я за два дня сложу. А всё железо: колосники, плиту, трубу, дверцы я уже приготовил. Даже глины мешок припас, всё в мастерской лежит.

Ну, извини, коли так. Только поленницу свою закрой, пожалуйста, картоном или ещё чем. Уж очень неуютно стало.

Закрою. Картоном и закрою, гвоздиками прибью прямо к поленнице.

И как я только это все терплю от тебя, сама удивляюсь? – сказала тётя Мария.

Так я ведь не чужой вам. Батька говорил, что вы самая жалостливая в их семье.

Ну, ты, Вовка, и хитрец! – погрозила она пальцем. – Ладно уж, пользуйся моей добротой.

 

Зима с обильными снегопадами и морозами пришла в начале ноября. Ветер быстро намёл на улицах сугробы, и город покрылся затейливой сетью тропинок. Какой-либо транспорт становился редкостью. И многие горожане, а в первую очередь рабочие отдалённых фабрик и заводов, только сейчас заметили, как же все-таки велик их Ленинград. Расстояния обрели пугающую всех реальность.

Из-за отсутствия достаточных запасов топлива тепло в квартиры так и не подали. И Вовка, как и планировал, принялся за сооружение печки. Он решил сложить её в своей комнате: во-первых, она меньше и, значит, легче обогреть её, а во-вторых, дрова под рукой. В метре от окна к полу он прибил лист жести. И на нем сложил аккуратную печурку, а трубу, которая прежде служила для водостока, вывел в форточку.

Тётя пришла уставшая и основательно замёрзшая. А в квартире хоть и дымно, но не холодно.

О! У нас тепло, – обрадовалась она. – Благодать. Тебе кто-то помог?

Нет. Это было не трудно, – ответил Вовка. – Мы с батей нынешней весной точно такую же печку у себя во дворе сложили. Под навесом, конечно.

Не скромничай. Хорошо сделал. Молодец, – похвалила она. – А хлеб выкупил? Ты ведь сегодня раньше меня из дому ушёл.

Да, выкупил. Только уж больно тяжёлый он и сырой, точно глина, прямо течёт с него.

Так в нём чего только нет, – заметила тётя Мария, – и жмыха разного, и солода, и сои – всего намесили. С чего же ему быть лёгким?

А в очереди говорят, что для нас в Мурманске уйма продовольствия накопилась. Как только наши сбросят финнов с Карельского перешейка, так через два дня в магазинах всё будет: и крупа, и хлеб, и сахар.

Да-да, – вздохнула тётя, – конечно будет. А чаёк-то у нас есть?

Есть. На травках. А завтра щи из крапивы сварим.

Это хорошо. А то чувствую, как силы уходят.

Тётя, я посоветоваться хочу. Сейчас вроде бы меньше стали бомбить, но уже полгорода без стёкол остались. Позавчера немцы только начали артобстрел, а наши военные корабли с Невы как ударили по ним с главного калибра, так во многих домах набережной стекла в момент повылетали. А что если корабли встанут на якоря напротив нас и бой начнут или рядом рванёт бомба?

Вова, ты это к чему?

Дядя Ваня из домоуправления в окнах своей квартиры половину стёкол на фанеру заменил. Говорит, сберегу пока, а то вылетят все разом – и в темноте жить придётся. Давайте и мы так сделаем. Насчёт фанеры я уже договорился с ним.

Даже не знаю. А впрочем, поступай, как хочешь. Только холодно уже с окнами возиться, да и опасно – стекло все же.

Дядя Ваня обещал помочь, а потом и я помогу ему.

Ну, ладно уж, ладно. Вопрос решён.

На следующий день Вовка и его знакомый эту работу сделали за два часа. В каждом из трёх окон стёкла на левых створках рам заменили листами пятислойной фанеры. В квартире сразу стало сумеречно. Но зато за шкафом появился запас дефицитных стёкол.

Накануне праздника по карточкам на каждого человека выдали по пять штук солёных помидоров. А ночью и немцы поздравили горожан: забросали город мощнейшими фугасами и морскими минами. Но самая дурная весть пришла восьмого ноября – фашисты захватили последнюю железную дорогу, связывающую Ленинград со страной. Это могло означать только одно: голод будет ещё более жестокий и затяжной.

И уже через четыре дня нормы продовольствия снизили. До этого момента Вовке ещё как-то удавалось оставаться оптимистом. Но теперь он почувствовал, что ему просто необходима дружественная поддержка. И мальчик пошёл в мастерскую, к переселенцам. Из взрослых он застал там только стариков. Те по давней привычке о чём-то спорили. Вовкиному приходу они обрадовались так искренне, будто за его плечами богатый опыт арбитра.

Ну-ка, Владимир, включайся в наш разговор, – первым энергично пожал руку мальчику Олег Павлович и усадил его на табурет.

Поздоровался и Николай Павлович. Не объясняя сути спора, пояснил ситуацию:

Мы тут с братом упёрлись в тему, как два бычка в одни и те же ворота, но с разных сторон. Авось ты нам поможешь дознаться до истины.

Олег Павлович жестом привлёк внимание мальчика и сказал:

Володя, вот скажи нам, почему ты оказался в Ленинграде?

Родители к тёте послали, – ответил мальчик.

Та-ак. А не было ли каких-нибудь причин, по которым ты мог бы и не добраться до города? – продолжал расспрашивать его Олег Павлович.

А-а, сколько угодно, – махнул тот рукой. – Убить могли и в поезде, и потом на дороге много раз, на одном хуторе мог остаться, на Урал была попутка, предлагали уехать. А когда поезд разбомбили, так хотел, было, домой вернуться, но передумал.

Замечательно! – воскликнул Олег Павлович. – Вот видишь, Николай, наш юный друг неоднократно стоял перед выбором: быть ему здесь или не быть. И заметь, каждый раз решал сам. А ты упорствуешь, будто в нашем нынешнем прозябании виновата судьба.

Я и сейчас это заявляю: мы оказались здесь благодаря случайному стечению обстоятельств, то есть судьбе.

Да не случайно, а соз-на-тель-но, – рассержено сказал Олег Павлович. То, что мы с тобой здесь, закономерно.

Случайно, – возразил ему Николай Павлович.

Ладно, Коля, следи за мыслью и не перебивай, – сказал его оппонент.

Давай-давай, – подзадорил тот брата.

Когда с тобой случается нечто серьёзное, вот как сейчас, ты невольно оглядываешься назад, в своё прошлое. И что же ты там видишь? – Одну-разъединственную тропу, которая привела тебя к этому событию. И тогда ты обречённо говоришь: "Судьба".

Так оно и есть, – живо подтвердил Николай Павлович.

Олег Павлович громко возразил:

Но это не так! У тебя же был выбор. А ты всю свою ответственность хочешь свалить на судьбу. Вспомни, на этой тропе тебе встречались десятки или даже сотни развилок. И каждая такая развилка – возможность изменить судьбу. И ты на всем этом пути интуитивно, а иногда рассудочно выбирал, и выбрал именно этот вариант событий, а всеми остальными просто-напросто пренебрёг. Не так ли?

Так, – неохотно согласился Николай Павлович. – Собственно говоря, что ты этим хочешь сказать, что я во всем виноват? И в том, что не успел эвакуироваться, и в том, что в мой дом попала бомба, и что я вспомнил о брате…

Бомба – элемент случайности, а всё остальное результат твоего выбора. Творец той ситуации, в которой оказался, – ты сам. Судьба – не хозяйка твоей жизни, а избранница. Да и сама жизнь – не кованая цепь с набором неких случайностей, а огромная гроздь вероятностных событий, говоря иначе, сплошная альтернатива. Ну, теперь-то я убедил тебя?

Устал я бодаться с тобой, брат. Логика есть и в моих рассуждениях. Но знаю, тебя не переспоришь. Ты с детства упрям. За это и недолюбливаю.

Извини, Коля, характер.

Знаешь, Олег, если бы ты проявлял такое же упорство в деле, то свою диссертацию ты бы закончил ещё в сороковом году.

Ты прав, Николай. Свою настойчивость я использовал не там, где следовало. И только теперь, когда мы оказались у последней черты, стало ясно, что жизнь правильней измерять не прожитыми годами, а свершениями. А я всю жизнь готовился к своему открытию и не сделал его.

Николай Павлович встревожено взглянул на него.

А не рано ли ты итоги подводишь? Я, между прочим, своего главного дела тоже не завершил. Но ведь у нас с тобой ещё есть время?

Олег Павлович коснулся плеча брата.

Не лукавь, Коля. Я не знаю, как ты, но я с такой суточной нормой хлеба, как эта, пожалуй, и до Нового года не дотяну. Я это чувствую.

Надо терпеть, Олег! Вот я уже практически приучил себя к такому рациону.

На что Олег Павлович возразил:

Я слышал: цыган тоже приучил свою кобылу не есть, а она взяла да подохла.

С тобой просто невозможно разговаривать! – рассердился Николай Павлович. – Не ты один на голодный паёк садишься. Ведь по сто пятьдесят граммов хлеба теперь будут получать все, кто не стоит за станком, а это, пожалуй, две трети горожан, никак не меньше.

И что это меняет? – спросил Олег Павлович.

Многое. Коли весь город в беде, будь уверен, об этом знают и всеми силами пытаются нам помочь. Не забывай, что и Москва в осаде. Надо чуть-чуть потерпеть. Думаю, в конце концов, всё образуется. Или ты сомневаешься?

Нет, не сомневаюсь.

Вот и молодец, брат. Сейчас нам всем худо, но сдаваться никак нельзя. Кстати, вчера на растопку использовал немецкую листовку, видно, с самолёта сбросили. Пишут, кольцо замкнулось. У вас нет иного выхода. Сдавайтесь! Мы, мол, представители древнейшей арийской расы, великодушно гарантируем вам жизнь и гуманное отношение. И что вы думаете, кто-нибудь пойдёт на поклон к этим питекантропам? Как бы не так!

Ты прав, брат, питерцы не сдаются! – с воодушевлением воскликнул Олег Павлович. – К слову, в нашем городе за всю его историю ни разу не хозяйничали войска неприятеля. Никто и никогда! А вот мы в Берлине уже побывали!

Русские войска были в Берлине? – не поверил Вовка. – Это правда?

Конечно, правда, – с воодушевлением ответил Олег Павлович. – Это было, примерно, лет сто восемьдесят назад, в Семилетней войне.

А сейчас наша армия побьёт фашистов? – жадно спросил мальчик.

А разве было иначе? – с явным удовольствием сказал Олег Павлович. – Русские, если только им не связывать руки, любого побьют. Шведов во главе с королём Карлом царь Пётр одолел? – Одолел. Фридриха второго, короля Пруссии с его железной армией Пётр Салтыков раскатал под орех? – Раскатал. А Суворов Александр Васильевич?! Кого он только не бивал? Да и Михаил Кутузов. Разве не он на голову разбил французскую армию с их любимчиком Наполеоном? – Он.

И заметь, Вовка, у всех этих битых полководцев были превосходные армии. И они сами считались лучшими из лучших. Так вот, они были лучшими до тех пор, пока не начинали воевать с нами. С русскими драться – себе дороже. Скоро и немцы это поймут, да поздно будет.

Олег Павлович был в ударе. Вовка, слушая его, улыбался.

В это время в мастерскую вошла тётя Клава. Она приветливо кивнула Вовке и, сняв верхнюю одежду, подошла и присела рядом с ним.

Вовка задумчиво спросил:

А вот скажите, почему страны, захваченные Гитлером, почти все сдались без боя? У них что, не было армий, или они просто струсили?

Хм. Серьёзный вопрос, – озабоченно качнул головой Олег Павлович. – Это обстоятельство, друг мой, озадачило не только тебя. Ведь Европа всегда отличалась своими достижениями в науке, технике, искусстве, просвещении. И вдруг она, утончённая и вольнолюбивая, падает перед этим дикарём в пыль, точно курица, убегающая от петуха. И безропотно сдаётся ему. Что это? Результат паники или плоды немецкой дипломатии? Не знаю.

А я думаю, дело в том, – сказал Николай Павлович, – что ни у одного из покорённых фашистами государств не было такой высокой мечты, такой завораживающей идеи, ради которой стоило бы умирать. А у нас есть.

Значит, мы победим? – спросил Вовка.

Даже не сомневайся, дружок, – похлопал его по плечу Николай Павлович. – Скоро это вурдалачье племя свои ядовитые зубы горстями собирать будет. Дай только срок. И у нас нынче одна задача – выстоять. Это наш фронт.

А ведь, правда, – сказал Вовка, – мы тоже на фронте. Нас бомбят, обстреливают, морят голодом… Только вот нам пока врагу ответить нечем.

Как это нечем? – рассердился Николай Павлович. – Мы уже отвечаем ему. И знаешь чем? Стойкостью своей. Ты, Вова, должен понять главное: в нынешней ситуации бессильны не мы, а враги. Мы сильнее их самим фактом своего существования, тем, что мы живы вопреки всем их стараниям. По немецкому радио часы считают до сдачи Ленинграда. А ведь не дождутся.

Это уж точно, – откликнулся Вовка. – Немцам его не взять.

А знаете, однажды я стояла в очереди за хлебом, – сказала тётя Клава, – и разговорилась с одной бабушкой. Так вот она рассказала, что перед самой блокадой наши священнослужители с иконой Божьей Матери обошли вокруг всего Ленинграда. И теперь на землю, которую обнесли этой иконой, враг не ступит.

Я этого не знал. Вот ещё один аргумент в пользу того, что мы выстоим, – заметил Николай Павлович. – Ведь мы своим упорством обесцениваем все усилия фашистов, все их заверения взять город. Отстаивая Ленинград, мы спасаем не только его, но и десятки других городов. А то, что мы сейчас голодаем – преходяще. Да. Конечно, они унизили нас голодом. Это факт. Но ничего, придёт время, и мы унизим их своей победой.

Вовка улыбнулся.

Я запомню это.