Глава 8. Искушение

Галя Хачёва, отстояв в магазине целых десять часов, едва живая возвращалась домой. Настроение подавленное. "Ох и скверная нынче жизнь, – думала она. – Несчастье за несчастьем". Буквально неделю назад всему населению города уменьшили нормы выдачи продовольствия, и в тот же день их семья получила извещение о том, что без вести пропал их Сашка, где-то под Тулой. Это известие маму прямо-таки подкосило, она разболелась не на шутку. А так как заводы из-за нехватки топлива стали один за другим закрываться, то её место тут же было занято. А маму перевели из рабочих в служащие столовой, что их положение ещё более усугубило. Потому что хлебная норма служащих вдвое меньше, чем у рабочих.

Сегодня новая беда: очередное сокращение норм. И вот Галка несёт домой всего двести пятьдесят граммов хлеба. И это на двоих! Страшно. Из задумчивости её вывел простуженный мужской голос:

Девочка!

Галина оглянулась. От легковой машины, стоящей возле крепкого кирпичного дома, в котором ещё совсем недавно жили немецкие колонисты, к ней подходил молодой мужчина в чёрной морской форме.

Боцман Нефёдов, – козырнул он. – Здравствуй, девочка.

Здравствуйте.

Ты не могла бы мне оказать одну услугу?

Да?

Я приехал с начальником, рассчитывал заскочить в город к своей сестре, но оказалось, что времени на это у меня совсем нет. А так хочется поддержать её. Ты не могла бы отнести ей этот пакет? Я тебе заплачу.

Я и так отнесу, – поторопилась она согласиться. – Не волнуйтесь. Где она живёт?

Вот адрес, – подал он ей листок бумаги.

Она прочла и осуждающе посмотрела на моряка.

Но ведь это на другом конце города, а трамваи туда уже не ходят…

Значит, не сможешь? – огорчился он.

Галя обречённо вздохнула.

Ладно, раз уж пообещала, схожу. Туда очень далеко. Сегодня никак не успею. А завтра не моя очередь стоять за хлебом, вот с утра и понесу.

Моряк в глубоком раздумье посмотрел на девочку, по сути подростка, заморённого, как и большинство горожан голодом, оглянулся вокруг. Улица была пустынна.

Да вы не беспокойтесь. Передам.

Он вложил ей в руку ощутимый по весу свёрток.

Спасибо тебе. До свиданья, – отдал он ей честь и пошёл к машине.

Когда Галка пришла домой, она первым делом сунула чужой пакет на шкаф. Потом разнесла хлеб и заборные книжки по соседям, а заодно с ними и дурную весть. Сходила к одному из них за кипятком – у них для своей печки не было ни поленца, – и заварила чай на вишнёвых прутиках. Потом они с мамой ели липкий горьковатый хлеб, медленно ели, тщетно пытаясь уловить хлебный запах. Но разбудить хлебный дух в этом сыром кусочке можно только одним способом: подсушив его на горячей плите. Сегодня и это невозможно. Запивали пустым чаем. Гадали, когда же, наконец, и каким путём доставят в Ленинград продукты? Мама помолилась и легла спать. Она была всё ещё слаба.

Галке не спалось. Её прямо-таки терзало любопытство: что же может храниться в этом загадочном пакете? Пшённая крупа, ржаная мука или пачки три-четыре фруктового киселя? А если там сахар? Вряд ли. Нет, дальше так продолжаться не может. Разве она не имеет права заглянуть в пакет? Ну да, имеет. Ведь она же его будет нести. И Галина сняла пакет со шкафа.

Развернула одну газету, затем вторую. В ней в плотной коричневой бумаге обнаружился увесистый брусочек. "Сало, наверное", – пронеслось у неё в мозгу. Но когда был отогнут уголок бумаги, Галка сдавленно ахнула: – Масло? Но этого не может быть. – Она взволнованно царапнула приоткрытую грань брусочка, облизала ноготь. – Настоящее… Да, настоящее сливочное масло. Фантастика. – Галину бросило в жар. – Мы едва не умираем с голода, а тут граммов восемьсот настоящего сливочного масла. С таким куском масла можно и маму на ноги поставить, и запросто до самого Нового года дожить.

Да. Но ведь оно чужое?! И я не воровка. Мне поверили. И я пообещала. Жаль, что оно не наше. Как жаль. А может, отрезать хоть кусочек, маленький-маленький. Та женщина, не станет же она его взвешивать? Конечно, не станет. Я ведь и так её, может быть, от смерти спасу. Тем более моряк хотел мне заплатить. А завтра я сварю суп и положу в него чуточку масла. Вот мама удивится! Спросит, откуда? А что я отвечу? Боже мой, какой стыд. Нет. Ни за что. Сестра Нефёдова сама меня угостит. Тогда будет не стыдно. Ну конечно, угостит. У нас ведь одна беда на всех.

Эта ночь для Галины была одной из самых безумных в её жизни. Возбуждение долго не проходило. Но сон всё же сморил её. А чуть свет она уже была на ногах. И пока не проснулась мама, девочка отправилась в путь. Примерно к полудню Галка доплелась до этого злополучного дома. Поднялась на второй этаж. Заглянула в записочку: "Пятьдесят четвертая". Постучала в дверь. Никакой реакции. Прошло около минуты. "А если она на работе? – оторопело подумала Галина. – Что мне тогда делать с этим свёртком?" Она постучала ещё раз, уже более настойчиво. И тут лязгнула щеколда, и дверь квартиры приоткрылась. Из неё выглянула молодая женщина в лёгких бурочках и тёплом голубом халате. Её русые волосы, только что избавленные от бигудей, блестели правильно уложенными завитками. Глазки подведены. И никакой худобы. Словом, она вся была из той другой довоенной жизни. И это удивляло.

Что тебе? – скользнула она взглядом по свёртку. – Это от брата?

А как вас зовут? – спросила Галя.

Ириной Семёновной, а фамилия брата Нефёдов.

Тогда этот пакет для вас. От него.

Давайте, – энергично протянула она руку.

Галку обдало холодом. И она, преодолевая внезапно появившееся внутреннее сопротивление, рассталась с пакетом.

Спасибо, девочка, – с лёгким оттенком кокетства поблагодарила её хозяйка квартиры.

И захлопнула за собой дверь. Лязг щеколды прозвучал коротко, словно точка, поставленная на пишущей машинке, в короткой захватывающей истории. Причём, на самом интересном и без всякой надежды для читателя по-своему изменить её финал. Галина пошатнулась и, прислонившись к стене, безвольно сползла вниз. Сил на то, чтобы вернуться домой, не было.

"Не угостила? – не поверила она. – Ни грамма не дала… Как же так? Я ж полдня сюда добиралась… А она так и не угостила. Какая же я идиотка".

Она ещё долго сидела у стены, а слезы все текли и текли.

 

Ноябрь близился к концу. Ленинград продолжал сражаться, трудиться, жить. Вражеская авиация над ним стала появляться реже. Потому что теперь её главная забота – сорвать доставку продовольствия в город. А это задача не из простых. Тем более, что с двадцатого ноября открылась ледовая дорога через Ладожское озеро. Артиллерийские обстрелы города не прекращались. Однако уже ни вой сирен, ни предупреждения диктора по радио об опасности не могли заставить ожесточённых и ослабевших горожан покинуть свои рабочие места или квартиры. Смерть была так близка, так обыденна, что её перестали бояться.

Вовка уже во второй раз шёл в магазин за хлебом. С утра, отстояв семь часов и не дождавшись его привоза, он вернулся домой. Там немного отдохнул, отогрелся и снова отправился в очередь. Шёл и думал о том, что ещё не началась настоящая зима, а овощей уже нигде не достать. И вдруг впереди, метров за сто от него, в верхних этажах пятиэтажки что-то взорвалось, и целая кирпичная груда рухнула на тротуар. Вовка перешёл на противоположную сторону улицы и взглянул на дом. В доме, на уровне третьего этажа, на месте межоконного простенка бурой пылью клубилась огромная дыра. Четвёртый этаж остался невредим только благодаря тому, что поперечные балки над окнами в этом доме были не короткими, как обычно, а длинными, рассчитанными сразу на три окна. Всё ясно, снаряд ударил.

Пока мальчик подходил к месту обрушения простенка, красноватый шлейф пыли уже лёг на вчерашний снег. И тут Вовка заметил какое-то шевеление внизу. Человек? Как он туда попал? Очевидно, как и он сам: шёл по тротуару. Мальчик спешно пошёл к пострадавшему, как оказалось, мужчине. А тот, неловко сбрасывая с себя изувеченной рукой куски кирпичей, штукатурки и осколки стекла, пытался высвободиться из западни. Но получалось это у него неважно, потому что из-под обломков виднелись только его голова и левый бок.

Подобравшись к мужчине, Вовка стал торопливо помогать ему. Минуты через три раненый был вызволен из-под завала. Он попытался отползти, но сдвинуться с места так и не смог. Вовка поднялся.

Я схожу в ближайшее убежище, может, санитара найду.

Мужчина остановил его.

Не уходи. Ты можешь не успеть. А я не хочу остаться один.

Но ведь вас нужно перевязать.

Думаю, нет. Я чувствую, что жизнь уже покидает меня.

У вас есть в городе родные?

Слава Богу, нет. Успели уехать.

А знакомые? Может, что передать им надо?

А ведь ты, безусловно, прав. Это необходимо сделать. Семья должна знать. Боже, как же всё глупо получилось! Остался в городе, чтоб завершить свои исследования, а сам вместо этого протолкался в очередях за хлебом… и не успел. Ничего не успел.

Вы сейчас не о том думаете, – заметил Вовка.

Да-да, действительно. Надо говорить по существу. Я живу в голубой пятиэтажке – это здесь рядом, два дома по ходу движения, и следующий угловой, стоящий поперёк, мой. Над его первым подъездом козырёк обрушен.

Это где булочная? – спросил Вовка.

Да. Во втором подъезде, в двадцать восьмой квартире живу я. В правом кармане брюк ключи. Вытащи-ка их.

Вовка пытался добраться до ключей, но никак не мог: мужчина лежал прямо на них.

Да быстрей, – с отчаянием прошептал он, – толкни меня на спину.

Вовка, не желая причинить ему боль, осторожно нажал на левое плечо мужчины и повернул его на спину. Тот, закусив губу, застонал. Мальчик подсунул ему под голову его шапку. Потом вытащил из кармана мужчины связку ключей и показал ему:

Вот они.

Хорошо, – отозвался тот. – Теперь слушай. Соседке слева – её зовут Людмила Григорьевна – скажи, что Алексей Ефимович просил его похоронить и сообщить жене все нюансы.

Извините, что сообщить? – переспросил Вовка.

Подробности. Ну, чтоб они смогли найти меня.

А, понял.

А ты, мальчик, сделай одолжение, напиши моим, как всё было. И передай им, что я их очень любил. Письмо от них – за зеркалом. Когда войдёте в квартиру, в выдвижном ящике письменного стола найдёте одиннадцать плиток шоколада.

Вовка не смог скрыть своего изумления. Глаза у него расширились. Мужчина криво усмехнулся.

Да-да, это больше килограмма. Я предвидел некоторые трудности и готовился не только выжить, но и завершить свою научную работу. Поделите его с соседкой поровну. Там же и деньги лежат, пусть возьмёт их Людмила на моё погребение.

В лице мужчины появилось напряжение, на лбу заблестели бисеринки пота. В глазах стало появляться отчуждение.

А что делать с вашей научной работой? – громко спросил его мальчик.

Учёный, словно увлекаемый мощным невидимым потоком, судорожно ухватился разбитыми в кровь руками за обломки, и глубоко дыша, произнёс:

В институт… жена или соседка… после войны.

Я все сделаю, как вы сказали, – с юношеской горячностью сказал Вовка. – Обещаю вам.

Спасибо, дружок. И проща-а-ай, – выдохнул он.

Очередного вдоха не последовало.

Прощайте, Алексей Ефимович, – удручённо сказал Вовка и закрыл ему веки.

Сидя на большом обломке кирпичной кладки, мальчик как-то невольно задумался: "В человеке так много всяческих проявлений его силы: его духа, воли, ума, а его устремления? Мечты вообще не знают никаких границ. И в то же время жизнь удивительно хрупка. Почему такое странное несоответствие? Ведь должно же быть всему этому хоть какое-то объяснение?" Холод, исходящий от кирпичей, поднял мальчишку. Он взглянул в лицо учёного. Прошло минут пятнадцать, не больше, а в лице уже наметились перемены: его глазницы и без того впалые, стали ещё глубже, а нос острее. "Пора", – сказал себе Вовка и пошёл исполнять последнюю волю погибшего.

В хлебный магазин он попал уже в сумерках, однако настояться в очереди успел. И его терпение, в конце концов, было вознаграждено – хлебные карточки отоварить он всё-таки сумел. Домой шёл, едва переставляя ноги. Внезапно из-за угла дома навстречу ему вышли двое угрюмых мужчин. Обоим лет до тридцати. Их намерения не оставляли ни малейших сомнений: вышли на грабёж. И тут впервые за несколько месяцев, Вовка испугался. Не за себя, а за то, что могут отобрать у него с таким трудом добытый хлеб, две подаренных ему сырых картофелины и целых шесть плиток шоколада – несметного по нынешним временам богатства. Представив это, мальчик вдруг ощутил в себе такую отчаянную решимость, такое холодное ожесточение, что глаза у него заблестели, как у голодного волчонка. "Умру, но не отдам", – решил он.

Ближайший из парней, уж было преградивший ему дорогу, вдруг отступил в сторону. Вовка уже за спиной услышал по-блатному куражливый голос:

Ты чего, Жакан? Надо было тряхануть пацана.

В ответ ему прозвучал отчётливый бесстрастный баритон:

Ты его глаза видел? – Его с якоря сорвало.

Так он же шкет, – протестуя, воскликнул первый.

Ёж тоже мал, да медведя из берлоги выживет. Тебе шум нужен?

 

Тёти дома ещё не было. Хлеб и картофель Вовка положил на стол, а шоколад спрятал в тумбочку. Хотел, было, раздеться, но передумал, холодно. Затопил печь, поставил на плиту чайник, кастрюльку с водой. Взял тряпочку и стал тщательно отмывать картофелину. Щи сегодня будут настоящие.

Мальчик готовил щи, а мысли то и дело возвращались к событиям прожитого дня. Как он вместе с Людмилой Григорьевной на двух санках, связанных паровозиком, тянул тело учёного. И как при помощи соседей втаскивали его в квартиру, укладывали на кровать. Вовку удивила комната учёного. Во всю стену стеллажи с книгами. На подоконнике и на стульях целые стопы пухлых папок. На письменном столе стопки исписанной бумаги.

Когда они остались одни, Людмила Григорьевна списала с конверта нынешний адрес семьи Алексея Ефимовича, а письмо отдала Вовке. Потом она посчитала деньги, прикинула расходы на похороны, убедилась, что по нынешним ценам денег должно хватить. Затем Вовка вынул из ящика стола шоколад. Одиннадцать с половиной плиток. Себе взял пять, а остальные подвинул Людмиле Григорьевне. Та шоколад в руки взяла не сразу. Спросила Вовку:

У тебя хоть однажды в жизни было столько шоколада?

Нет. Но я его пробовал… два раза.

А как ты думаешь им распорядиться? Всё сам съешь?

Вовка даже в лице переменился.

Да вы что, Людмила Григорьевна, разве ж можно? Я бы и в сытые времена не съел все это один, а сейчас и подавно.

Ну и между кем ты его поделишь, если не секрет?

Вовка застенчиво улыбнулся.

Одну плитку подарю Галке с матерью, – это моя хорошая знакомая с Весёлого. Вторую – отнесу Чарским. У тёти Тони – двое малышей. Триста семьдесят пять граммов хлеба на троих, представляете, как им трудно? Третью плитку отнесу в мастерскую, там сейчас живут пятеро взрослых и трое ребят – хорошие люди. Ну а две остальных отдам тёте.

Значит, вам каждому достанется по плитке?

Вовка почесал затылок, улыбнулся.

Ну, это вряд ли. Одну штуку она точно кому-нибудь отдаст. Скорей всего соседке. Там тоже двое детей. Она их очень жалеет.

Выходит, вам с тётей останется одна плитка? – подытожила Людмила Григорьевна.

Скорей всего, – легко согласился мальчик.

Ну, тогда вот что: – зябко потирая руки, сказала Людмила Григорьевна, – мне хватит и пяти штук – я живу одна, с соседями у меня не сложилось, – а ты возьмёшь шесть. Ну а с этой половинкой мы сейчас в память Алексея Ефимовича чайку попьём.

И пододвинула к Вовке ещё одну шоколадку, а остальные завернула в газету и сунула себе за пазуху. Вовка свои плитки распределил по внутренним карманам фуфайки.

Спасибо, – смущённо поблагодарил он.

На здоровье, – сказала женщина. – И спасибо Алексею. Кстати, мороз ему уже нипочём, а нам пока холодно. И я думаю, если в ближайшие десять минут мы с тобой не выпьем по кружке горячего чая, то скоро околеем. Ты согласен?

Да. Чайку бы попить не худо.

Вот и славно, – сказала она. – Так что я сейчас пойду греть чайник. А ты, пожалуйста, собери все бумаги Алексея Ефимовича в папки и, прежде всего его диссертацию, и всё это перенеси ко мне и сложи на шкаф. А то кто-нибудь сожжёт ненароком. Цену этим бумагам сейчас никто не знает. Так что неси всё, что посчитаешь важным. Ну, я жду.