Любящее сердце поэта

 

Это надо помнить: планета Земля – Москва – Йошкар-Ола – поселок Алексеевский: такое время-пространство и реального перемещения, и воображаемого…
Слева – удлиненный одноэтажный поселковый дом (на два семейства), справа – сарай, посередине – площадка, цветник… Где-нибудь, у окна, у входа, или у куста пионов, – наш Николай (Михеич) в своей коляске – улыбка, радость – “С ясным солнышком во взоре, / С белой ваткой на носу”. Рядом бабушка и мама – забота, помощь. И можно сразу – о поэзии, о человеке, о Родине (не о деньгах, не о текущей политике, не о быте).
В этом поселке – Николай Михеев, навеки теперь, потому что, как писал он сам, все здесь его помнит. И каждый, любящий поэзию Николая, вчитываясь в его стихи, будет помнить и понимать, что вот этот шиповник, эта липа, эта калина – частица души Николая, его “край и место”, раздвинутые поэтическим сознанием и любящим сердцем до масштабов Вселенной.

Расцветет у ДК шиповник,
Я его лепестков коснусь,
Он давно здесь, он много помнит,
Он мою освещает грусть.
Помнит липа, калина помнит
И береза забыть не даст,
Что не скажешь при посторонних,
Что свои-то поймут не в раз.

Недалеко – районный центр, большой поселок – Советский, о нем – воспоминания детства.

Детства маленькая столица,
Где стоял деревянный дом,
Как из сказки забытой птица
Покрывала меня крылом.
Там у бабушки знойным летом,
Словно радуга, был цветник,
Там рассказано было дедом
Столько сказок чудных и книг.

Думается, вот эта кровная связь с землей, с народом, с малой родиной определила существо личности Николая. И жизнь его, и поэзия – свидетельство того, что он принадлежит к людям, которые у русских называются праведниками – к людям, которые терпеливо несут свой крест, вся жизнь которых – в труде и заботе о ближнем, основные чувства – сострадание, внимание, любовь к человеку.
Этих людей не развратить – ни коммунистическим, ни демократическим режимам, не сбить с толку рекламой, словоблудием, ложью. Эти люди воспитаны, выращены самой жизнью – русской, трудовой, мозолистой, противоречивой, но и цельной в своей устремленности к добру, свету, Богу.
Свет, солнце – одни из самых ярких, часто повторяющихся образов в поэзии Николая. От, шутливого, о себе: “С ясным солнышком во взоре” – до стихов последнего года жизни: “Пусть нас пронизывает свет, / И выхода из света нет…” (“Вся жизнь, увы, черновики…”), “Ты – солнце у дельфина на спине…” (“Обыденность пронизана тобой…”).
Это не значит, что Николай был человеком беззаботным, легко воспринимал жизнь. Вовсе нет, радость общения с людьми побеждала в нем тяжелые внутренние состояния, он никому себя не навязывал, наоборот – всегда в центр своего ли внимания, общей ли беседы ставил другого. Поэтому с ним было всем легко, к нему многие несли свои беды, заботы.

*     *     *
Сегодня, когда перечитываешь все, что написал Николай, когда вспоминаешь его дела, удивляешься, сколько человек смог сделать за свою недолгую жизнь.
Прежде всего – сотни стихов, а ведь писал он нерегулярно, чаще, особенно в последние годы, читал, правил, издавал других. На встречах свои стихи если читал, как все, – понемногу.
Годами редактировал литературные страницы в республиканских газетах.
И еще. Более трех десятков поэтических книжек “Колибри” (сбор материалов, редактирование, подготовка оригинал-макета), выпуск в свет вместе с издательством “Четверг” (Санкт-Петербург). Газета “Безнадежное дело” (одна страница формата А 4), размножаемая нередко на свои деньги. Маленьких сборников серии “Книга на листе”. Переписка с авторами – поэтами из многих городов, поселков, деревень России.
А для себя? Одна собственная книга (“официально” изданная), несколько самодельных книжек “на листе”.
Но… Вместе с ним зрели таланты его товарищей, он помогал молодым поэтам обрести собственный голос, всем – издать книги… Счастье, радость – разное это для разных людей. Для Николая – новые стихи друга… Алевтина Сагирова, Геннадий Смирнов, Игорь Петров, Александр Коковихин, Валерий Николаев, Алексей Бахтин, Татьяна Сазонова… И многие-многие живут и будут жить до конца дней со светлой памятью о нем.

*     *     *

Первый сборник “Земной черед” (Йошкар-Ола, 1991) – итог уже многолетнего поэтического напряжения. Последний мощный подъем творческих сил – зима 2001–2002 годов. В этом десятилетии – эволюция, продолжение себя, и новое – в темах,  слове, образности.
“Земной черед” – определение стратегии, нравственной, философской, поэтической; воплощение собственного оригинального мировидения.
Главное – человек, его стойкость, его верность себе, своей совести.

Пока несправедливость есть на свете
(А я не доживу до тех времен,
Когда ее никто уже не встретит),
Да будет тот, кто борется, силен.

Да будет добр и окружен друзьями,
Не обделен талантом и умом,
Да будет чистым поднятое знамя,
Да будет слава добрая о нем.

Но коль судьба его обделит слепо,
Не дав таланта, силы и друзей,
А жизнь придет, обыденна, нелепа, –
Да не предаст он совести своей.

Судьба не дала ему здоровья, но дала сосредоточенность на главном в жизни – на любви к людям и любви к русскому слову. Никогда в своих стихах он не пожаловался на судьбу, но особенность его образа жизни воплотилась в массе деталей, в выборе темы, предмета изображения и его художественном осмыслении. Так, после лета, обычно праздничного встречами с друзьями, осень воспринимается с особой грустью.

…Вот осень. Изменились времена.
Теперь ничьих не жду я посещений
По будням – опустивши стремена,
Свободный пленник средь ее владений.

Николай обладал необходимейшим для поэта свойствам – умением замечать мимолетное, ярко-бытовое, буднично-характерное, из чего и складывается жизнь, но мимо чего обыкновенный – суетный – человек проходит не замечая.
В сборнике “Земной черед”:

Всего лишь световым пятном на раме
Заходит солнце в эту пору в дом.

И позднее: лес, дружеский пикник, дождь, все заняты друг другом, а он видит иное…

Серебристый жемчуг дождевой,
Что усыпал серый свитер твой:
…Мы тебя под елью мокрой ждем,
Ты одна танцуешь под дождем.

Полукругом руки – к облакам,
Как привет далеким берегам,
В стороне от общего костра
Ты танцуешь, осени сестра.

*     *     *

Есть одна особенность поэзии, которая говорит о многом – о внутреннем мире поэта, о широте или узости его видения жизни, об оценке жизни. Особенность эта может быть непосредственно не названа, не представлена предметно, она – внутри текста, в отдельном ли слове, в интонации ли. Это – эмоциональный комплекс поэта, воплощаемый в каждой клеточке его творения.
В стихах Николая – целая гамма настроений, неисчислимое количество интонационных оттенков. Любую тему, будь то политика, природа, бытовая жизнь, любовь… – он решает в эмоциональной амплитуде: от шутки (порой с горестным оттенком) – до трагического выражения боли.

Это может быть выражено в теме “народ – государство”.

В доме кончилось вино,
И копейки на исходе.
Свищет ветер: “Все равно-о-о!..”
Во саду ли в огороде.

Сыплет листьев шелухой –
Обесцененной монетой.
Жить в России нелегко,
И не все умеют это.

Государство скажет: “Жди”.
Осень в небе вскроет вены.
И пойдут студить дожди
Дали нашей ойкумены.

Из другого стихотворения:

Слишком утлый выстроен ковчег
Для волны российского размаха.
Выжидая, двадцать первый век
Смотрит хищно, словно росомаха.

Это может быть воплощено в чувстве любви к женщине.

Ну, что она – любовь?
Зеленая лягушка!

Многие стихи последних лет жизни, часто не опубликованные, может быть, никому и не прочитанные, открывают нам сегодня человека мужественного – мужественно переносящего и муки разума, ищущего правду, и муки сердца.
“Мой друг, поехали в Семеновку…”, т. е. в психиатрическую больницу, – поехать, чтобы заглушить тоску, чтобы, размахивая рукавами “всего сто тысяч раз”, “полетов новый стиль” явить.

Мой друг, нам будут аплодировать
И пить за нас не по одной.
Поедем славу репетировать,
Нам психбольница – дом родной!

Что по ночам без сна ворочаться,
Давясь, как яблоком, луной!
Уже ль тебе совсем не хочется,
Мой друг, в Семеновку со мной?

Это написано 16 октября 2001 года, а через четыре дня – вновь образ Семеновки, но уже больше и прямее о себе.

Семеновка помнит, Семеновка знает,
Где ее сын в облаках пролетает,

Где он конкретно, привязанный к койке,
Будет орать, как коты на помойке.

Это, увы, не больней, чем спуститься
С неба туда, где судьба колосится.

Вот она, вот она, вот она всюду!
Как убирать урожаище буду!

Мама-Семеновка, встань надо мной,
Мне рукава затяни за спиной.

(20.10.01, на рассвете)

Постоянна в поэзии Николая иная тональность – строгого, может быть, даже сухого размышления о смысле жизни и сожаление о зря прожитом, прожитом впустую, волнение: велика и ценна жизнь человека, и прожита она должна быть достойна.

Смотри, как много времени уходит
На чепуху за здорово живешь,
На быт, на вроде-жизнь, что быта вроде,
А ты все будто дня и часа ждешь.

Какого часа? Нет вестей оттуда –
Из будущего срока твоего.
Он истечет, но не случится чуда,
И ты замрешь на краешке Всего…

Полнота эмоционального отклика на мир выразилась в многочисленных посланиях друзьям, эпиграммах, детских стихах, использовании игровых поэтических масок (Старик Михеич, Анри Зеро), сборники, выходящие под этими именами, иногда писались совместно с друзьями (юмористические стихи – с Александром Коковихиным).

*     *     *

Николай – поэт по преимуществу лирический, политическая тематика в его ранних стихах осмыслена скорее публицистически, нежели художественно, но в период зрелости он достигает единства мысли и образа, чувства личного и гражданского, эмоционального переживания себя и думы о Родине.

Я когда-нибудь светом вернусь,
Если будет куда возвращаться,
Если будет планета вращаться,
Если в мире останется Русь.

Это единство позволяет ему воспринимать и конкретные политические события как часть судьбы Родины, часть личной судьбы.

В стране, где от ума одни несчастья,
А совестливому – вдвойне,
Скорее времени, а не пространства часть я,
Как перекур не на своей войне,
Где дезертиров любят журналисты,
Где шрифт газет безжалостней огня,
Где за спиной горит Кавказ гористый
И без любви взирает на меня…

Жизнь небольшого поселка, казалось бы, неподвижна, но это внешне, при поверхностном рассмотрении. На самом деле поселок – всегда на дороге, и сознание человека, живущего в поселке, включает в себя много других пространств. Тем более это у поэта, раздвигающего горизонты своего внутреннего видения до масштабов всей земли, всего, чем живет Родина.

Я живу на дороге, и, сердце, дразня,
По шоссе проезжают не только друзья.
Пролетает любимая, светом луны
Обращаясь к живущим: а вы – влюблены?

Так может сказать поэт в связи с конкретным событием – “проезжает любимая”, но если присмотреться к стихам поэта, не деля их ни тематически, ни каким другим образом, то мы перенесемся вместе с поэтом в иные художественные, политические, государственные миры. Мы вспомним вместе с поэтом и гриновскую Ассоль, и философов (Канта, Шопенгауэра, Артсега), и Китеж, Древнюю Русь, и Петрарку, и Данте, и Бродского, и дождливый Париж, и сегодня гордящуюся своей силой Америку.

Облака – один из любимых образов – метафора поэтического воображения, преодоление пространств.

И в тихий поселок
к утру облака
Доставят
дразнящее слово…
“Пока!”

Иль ты совсем не веришь мне,
На облаке летя?

*     *     *

Пожалуй, наиболее глубоко, интимно, разносторонне лирический герой в поэзии Николая раскрывается в любви.
В центре авторского восприятия женщины – возвышенное, трепетное, какое-то юношески бережливое чувство. Ожидание ее прихода, молчание во время встречи, прикосновение руки, выразительность взгляда при прощании… И вновь – ожидание, готовность до конца мира молчать в телефонную трубку, только слышать любимый голос… Желание быть шмелем, чтобы перстнем сесть к ней на палец, желание раствориться в воздухе, в котором – и ее дыхание.

Голос твой нежный…
Свет мой безбрежный…

Стихи становятся сродни заклинанию, но не магическому, не на порабощение другого человека направленные, а светлые, внешне порой сказочные, но все более откровенные.

Двадцать восемь. Ноль семь. Ноль один, –
Дай мне лампу твою, Алладин:

Я хочу в эту ночь, в этот дом –
Лунным светом, прохладой, котом –

Все равно – лишь бы мне увидать,
Как она прилегла, но – не спать,

Как мерцали глаза в тишине,
Улыбаясь незримому мне.

В стихах последнего года – особенно сильные чувства, и уже не взаимопроникновение разных настроений, а их контрастность: – радость – тоска.

Я на молитве плакал о тебе.
О том, что я тобой внезапно брошен,
И не пойму – на сутки? Навсегда?

И ночь, и день мне подтверждали: да –
Теряешь ты сокровище, дороже
Которого не ведал никогда…

Я ждал, молясь, я плакал о тебе:
“Господь,
Твоей принадлежу рабе…”

И, наконец, может быть, самое тяжелое, когда любовь или нелюбовь осмыслены как “быть или не быть”.

Быть? А зачем? – когда ни для чего
Единственному сердцу не пригоден.
Не быть статистом, цифрой “итого”,
Фигурою, одетой по погоде.

Но раствориться в дымке городской,
В которой и твое живет дыханье,
Быть воздухом – твоим! – а не тоской,
Не веткою, а ветки колыханьем.

Весь путь любовного счастья и любовного страдания прошел поэт, но, думается, и в конце жизни Николай не отказался бы от своих слов, сказанных за несколько лет до смерти:

Любовь сгорает. Память остается.
Ее как звукозапись не стереть.
Спасибо, Господи, за то, что нам дается
Простое счастье жить и умереть.

*     *     *

Эта книга, включающая все основное, написанное Николаем Михеевым, – для чтения медленного, долгого, даже не для чтения – для жизни, потому что в этих стихах – вселенная души поэта.
Игорь Карпов