Валерий Николаев. Проездной билет

– Эй, уважаемый! – неприятно резанул слух чей-то излишне уверенный голос.

На троллейбусной остановке "Рынок" в толпе потенциальных пассажиров все "уважаемые" как по команде повернули головы в сторону этого бесцеремонного окрика. К плотному прилично одетому мужчине, вероятно, только что поднявшему с земли какую-то вещицу, спешно подходил высокий, чернявый, ершистого вида и неопределённого возраста парень.

И беглого взгляда в его сторону было достаточно, чтобы понять, что этот "хомо" не просто пренебрегает модой, а решительно уходит от неё. Запылённые кирзовые сапоги, ширпотребовские брюки навыпуск, красная расползающаяся по швам, футболка и пляжная кепочка с прозрачным зелёным козырьком были тому ярким подтверждением.

– Это я потерял! – безапелляционно заявил подошедший. – А я ищу, ищу... думаю, где это я обронил?..

Мужчина удивлённо взглянул на парня и, видимо хотел ему возразить, но вдруг, обнаружив себя в центре интереса толпы, смутился. Слегка поморщившись, он брезгливо сунул в протянутую ладонь какую-то картонку и, что-то пробормотав, поспешил прочь.

Парень непонимающе уставился на неё, повертел в руках и разочарованно обнаружил, что это не десятка, как ему только что пригрезилось, а всего лишь кем-то выброшенный проездной билет на троллейбус.

"Да, Лёха, не твой сегодня день, – вздохнул он. – Облом за обломом: видно не суждено тебе ни выпить, ни закусить. Такая вот клюква.

Стоп-стоп-стоп! – задумался он. – А с чего бы это настроеньице у этого пижона подпортилось? Эге! Так нынче же только тридцатое. По этому проездному можно ещё отъездить сегодняшний вечер и целый завтрашний день. Ну я и молодец, однако!"

Парень удовлетворённо потёр ладони и стал прикидывать, как бы это ему с наибольшей пользой распорядиться таким подарком.

Алексей был бичом: для непосвящённых – бывшим, интеллигентным человеком. Собственно говоря, в полном смысле слова, интеллигентом он, конечно, не был, но достаточно образованным – да. Лет семь назад он учился на пятом курсе политеха. Оставалось всего ничего. Однако никто не знает своей судьбы.

Его сокурсники, весёлые и развязные ребята, давно замечали, что Лёшка совершенно теряется в присутствии женщин, и однажды они в шутку поклялись "вырвать своего товарища из потных объятий робости и сделать из него стопроцентно компанейского парня".

Эксперимент прошёл успешно. Взамен своих комплексов Лёшка приобрёл одну-единственную привычку – выпивать. И это решило исход дела. За два месяца до защиты дипломной работы он вылетел из вуза и той же весной был призван в армию.

Сейчас ему под тридцать, а он по-прежнему – Лёха, и сидит, на шее у матери: ни постоянной работы у него, ни "тормозов". И все же, несмотря на всю свою неустроенность, он остался весёлым и не обидчивым человеком.

Ну что ж, – решил Лёшка, – коль в мои руки попал проездной, я выкатаю его до последнего рейса, а заодно и город как следует посмотрю. И начну-ка я свое троллейбусное турне прямо сейчас с первого маршрута.

Подошла "единичка". Лёшка, расправив свои узкие плечи, вошёл в троллейбус. Протеснившись к окну, он долго держал в руке проездной билет, чтобы без промедления предъявить его кондуктору. И, наконец, убедившись в волшебной силе этой тоненькой картонки, он почувствовал себя равноправным пассажиром.

Лёшка по-хозяйски осмотрелся: окна в серых пятнах высохших брызг, – в длинных плафонах перекатывается вода, давно наметенный пол, – не троллейбус, а шайтан-арба; народ в большинстве своем – озабочен.

"Да, – подумалось Лёшке, – все эти люди знают куда едут, и только я, как сбежавший из дома дошколенок, – куда привезут. Нет, а всё-таки здорово: езжай куда хочешь! смотри, на что вздумается! – и всё бесплатно. И люди встречаются интересные. Здесь не заскучаешь".

Час пик ещё не кончился, и троллейбус переполнен. Говорят сразу в нескольких местах. К Лёшке вплотную прибило потоком двух молоденьких девушек.

– У нас с Ленкой бесконечная склока, цапаемся постоянно. Сама всего на три года старше меня, а без её поучений и дня не проходит.

– Знаешь, а если б у меня была сестра, я бы смогла с ней поладить. Иногда так хочется с кем-то посекретничать.

– Тонька! Ты радуйся, что тебе никто не мешает жить: не роется в твоих письмах, не пользуется твоей косметикой, и вместе с матерью не читает тебе мораль, когда ты возвращаемся с дискотеки.

– Ладно, убедила. Не так уж мне и плохо. А от хандры – есть книги, музыка, телефон. Просто всегда хочется того, чего нет.

Тут внимание Лёшки привлекла только что вошедшая через переднюю дверь молодая чета. Парень – красивый, статный, с розовощёкой малышкой на руках, и девушка – невзрачненькая с бледно-желтым в крупных веснушках лицом. Но удивило Лёшку не столько то, что, на его взгляд, это была совершенно неподходящая пара, а то, с каким бесстыжим обожанием эти молодые посматривали друг на друга.

Он коснулся рукава рядом стоящего военного, и когда тот обернулся к нему, Лёшка указал глазами на заинтересовавшую его парочку.

– Никак в толк не возьму, что он в этой конопатой нашел? Смотрит на нее и светится, как стоваттка.

– Видишь ли, он может, и сам не знает, почему она ему нравится.

– Как так?

– А вот так. Любовь – безотчетна и не поддаётся никакому логическому обоснованию.

– Да что ж у него глаз нету?

– Знаешь, парень, глаза глазами, а как утверждает Экзюпери, зорко одно лишь сердце, только оно способно заметить красоту души. Что ж, по-твоему, верность, бескорыстие, нежность ничего не значат?

Лёшка пожал плечами:

– Чёрт его знает. Как-то не думал об этом.

– И напрасно. Между прочим, у этой девочки достоинств, может быть, не меньше, чем у какой-нибудь "Мисс-очарование". Кстати, мой дед говаривал: "На красивую смотреть хорошо, а с умной – жить".

Возле окна, прямо напротив средней двери, освободилось место, и Лёшка не без удовольствия занял его. Рядом присел юноша. Но, проехав всего лишь до следующей остановки, уступил место худенькой старушонке с длинными изящными пальцами, за что она его минуты три нахваливала: "Вот уважил сынок! Спасибочки тебе за твою сердечность. Сразу видно: хорошо тебя воспитали". И пошло-поехало. Лёшку это рассердило:

– И чего это вы мальчишку портите? Ну, уступил и – молодец. Спасибо ему за это, одно спасибо, а не пятнадцать. Вот захвалите пацана, задерёт нос и перестанет стариков замечать.

– Ай-яй-яй! – покачала старушка головой. – И не стыдно тебе напраслину на человека возводить? А сам-то ты что, аль тебя захвалили уже, что стоящих старух не видишь?

Лёшка зло покосился на неё:

– Устал я, маленько отдохну и уступлю.

– Вот я и говорю, – продолжала она бубнить, – не всех научили старость уважать. А за доброе дело и похвалить не грех. Хорошего человека ласковым словом не испортишь.

– Ну, уж нет, – возразил Лёшка. – Похвала в очи – хуже порчи.

Бабке это категоричное замечание пришлось не по вкусу. И она, прикусив губу, отвернулась. Старушка вскоре вылезла, однако досада от её занудных поучений ещё долго не проходила. "Однако ядовитая старушенция, – неприязненно думал Лёшка, – отбрила меня по-первому разряду".

На опустевшее место присела молоденькая с персиковым румянцем на кругленьком личике шатенка. Рядом с ней встал её муж. Она взяла его руку в свои ладони и, прижав её к щеке, с видимым наслаждением закрыла глаза. Лёшка почувствовал себя крайне неловко.

"Вот кошка! Ласки ей захотелось! До дома потерпеть не может. Тоже мне принца отыскала!"

Он критически взглянул на мужчину:

"Мужик как мужик, – таких вокруг – чёртова пропасть. А ведь вцепилась в него. Ну, чем он лучше меня?.. Завтра надо будет рубашку надеть. И туфли. Не забыть бы их вечером подклеить".

Лёшка пересел на "двойку". Здесь народу было поменьше. Пухленькая, со сдобными грудками кондукторша недоверчиво воззрилась на проездной, но, мгновение помечтав, отступила. Через пять минут Лешка уже восседал на своём излюбленном месте: над задним колесом. Такие места – выше других.

Пожилой мужчина, вошедший через среднюю дверь, сел на одно из первых мест спиной к кабине. Внешностью он чем-то напоминал моржа. Короткие стриженные "под ёжик" волосы, мускулистое лицо, маленькие подмаргивающие глазки.

Мужчина осмотрелся и, не найдя для себя ничего интересного, заскучал. Он стал покачиваться и что-то бормотать себе под нос. Было ясно, что все окружающие для него просто исчезли.

Пышное бедро кондукторши, проплывшее рядом с ним, вызвало у него почти восторженные, явно гастрономические ассоциации. Он как-то бессознательно прилепился к нему взглядом и стал лакомо облизываться, изредка выпячивая нижнюю губу, продолжая подмигивать и приборматывать, словно удивляясь, вот как люди питаются, не то, что я – третий день не евши. Интересно, кем он был в прошлой жизни?

Звон стеклянной посуды многих заставил оглянуться. Старичок, иссохший, как мумия, с трудом взобравшийся на первую ступеньку троллейбуса, не устоял на ногах и растянулся на полу. Его сумка из белой мешковины опрокинулась и, пока он поднимался, из неё натекла целая розовая лужица. Забористый винный запах поплыл по салону.

Лёшка привстал: "Эх, шляпа!" Старичок, ничуть не огорчившись, поднял сумку. На всё той же первой ступеньке он проехал до следующей остановки и благополучно вывалился наружу.

– Деда, – раздался чистый голосок малыша, – ты не забыл, что у бабы варенье забродило, и нужно бражку поставить?

Кто-то хихикнул. Лёшка тут же приметил, сидевших чуть наискось от него, молодого ещё дедушку и его белобрысого внука. На двоих им было – лет пятьдесят. Мужчина сконфузился и сделал вид, что ничего не слышал.

– Деда, баба сказала, что у неё варенье забродило и надо поставить бражку, – настойчиво повторил малыш.

Вокруг все оживились. Люди стали оборачиваться. Мужчина, показывая пальцем в окно, сделал попытку отвлечь внука, но это ему не удалось. И в третий раз озабоченный детский голосок напомнил деду о не поставленной им бражке.

– Да замолчишь ты, наконец, или нет? – не на шутку вспылил раздосадованный мужчина. – Вот звонок неугомонный!

Пассажиры, забыв приличия, откровенно рассмеялись. Место рядом с Лёшкой освободилось, и тут же возле него остановились три старушки: все небольшого росточка, сухонькие, подвижные, в новых сарафанчиках – то ли сестры, то ли подруги. Одна из них недвусмысленно посмотрела на Лёшку. Тот смутился, чего с ним давненько не случалось, и поспешно уступил им место. Они все по очереди поблагодарили его и, радостно подталкивая друг друга, удобно уселись на сиденье. От них пахнуло уже забытым детским счастьем. Лёшка улыбнулся: "Как девчонки, ей-богу, а ведь им явно за шестьдесят".

На третьем маршруте ему не понравилось ровным счётом ничего. Ни донельзя разбитый троллейбус, беспрестанно вывизгивающий морзянкой сигнал бедствия, ни истерично вскрикивающая своё, "кто не заплатил?" худосочная кондукторша, ни настойчивые запахи мясокомбината, придавившие в прилегающем к нему районе все остальные запахи. Одним словом – ничего. Водитель, вероятно, всё детство просидевший в манеже, теперь наслаждался свободой передвижения по шоссе (салон без страховочных ремней – серьёзная недоработка).

Лёшка, достаточно настоявшись, перебрался на переднюю площадку и присел на третье слева сиденье. Он с удовольствием вытянул ноги и, предвкушая отдых, закрыл глаза. Водитель, продолжая резвиться, резко тормознул и отпустил педаль. И тут Лёшкины ноги, словно тонкие макаронины, прогнулись под неожиданной тяжестью чьего-то тела.

– 0, Боже! – испуганно охнул Лёшка. – Чьё же это счастье обрушилось на меня?

Не устоявшая на ногах молодая полненькая, темнокудрая женщина легко и беззаботно рассмеялась:

– А ничьё. Что, страшно стало? Никак травмы опасаешься? – поднимаясь с Лёшкиных коленей и, явно, подразнивая его, спросила она.

– Конечно.

Лёшка осторожно подвигал ногами.

– Я же ещё холостяк. А вдруг теперь у меня детей не будет?

– Не волнуйся, всё будет в порядке. Тебя же не комодом придавило, – хохотнула она.

Центральные улицы заметно опустели. Сложенные зонты лоточниц уныло трепыхались на ветру. Лёшка, как заправский штурман, по схеме троллейбусных сообщений, отслеживал четвёртый маршрут. На остановке у кинотеатра, словно выводок цыплят, независимо поглядывая на взрослых, на низких заборчиках сидели курящие девчонки. Лешка опешил: "Им лет по десять-двенадцать. Вот же дурехи! Ведь загубят себя, по рукам пойдут. И ничего настоящего у них не будет".

Возле дежурной аптеки – снова подростки. Случайно ли это? Тоже мне, нашли место для тусовки. А упившихся сограждан… хоть грузовиком собирай. До сих пор Лешка всего этого как-то не замечал. А тут на тебе, что ни остановка, то новый сюжет.

Троллейбус погромыхивал своей жестяной пустотой. Сумерки все плотнее обступали его. Десятка полтора пассажиров выглядели уставшими. На заднем сиденье, на плече у рыжеватого мужчины дремала коротко стриженая блондинка – вероятно, жена. Он, не обращая ни на кого внимания, изредка целовал её, она же – на это никак не реагировала. Мягко постукивал головой о стекло уснувший парень, по внешнему виду – мастеровой. Заразительно и слишком уж откровенно зевала дородная тетка.

Да и сама кондуктор, сидевшая спиной к водителю, побледневшая от необоримого желания уснуть, с трудом несла свою утомительную вахту. Лёшка вдруг с удивлением обнаружил, насколько хороша эта женщина. Локоны вьющихся русых волос были разбросаны по ее бессильно опущенным плечам. Высокий белый лоб, правильный, с нервно подрагивающими ноздрями, нос подчёркивали её холодную красоту. Тяжелые ресницы то опускались, то вновь поднимались, приоткрывая её бесстрастные, запорошенные сном, глаза. Лёшке даже почудилось, что она, словно женщина-сфинкс своим мерным и немного торжественным голосом как бы говорила остальным: "О, достойные пассажиры! Был трудный день, и вы все очень устали. Мысли о делах ещё не отпускают вас. Но вы заслужили свой отдых и свои сны. Отриньте суету! Успокойтесь и усните. Усните. Усните".

Нарядная чета супругов преклонного возраста, очевидно возвращавшаяся из гостей, направилась к выходу. Первым вышел джентльмен и подал руку даме. Она расслабленно навалилась на него, и оба с коротким "ах" упали на площадку. "Ну и грузна же ты, ласточка!" – удивлённо воскликнул мужчина. Они не без труда поднялись и, посмеиваясь над происшествием, принялись отряхиваться.

Когда водитель объявил о следовании троллейбуса в парк, Лёшка, уже вполне освоившийся с новым для себя статусом полноправного пассажира с заведомо оплаченным проездом, поинтересовался у кондуктора о времени выхода троллейбусов из депо. Затем дождался нужной остановки и, с проснувшимся от долгой спячки чувством собственного достоинства, покинул транспорт.

Дома мать с интересом наблюдала за авральными приготовлениями сына: ремонтом обуви, штопкой носков и глажкой брюк. Но спрашивать ничего не стала. Она знала, что по субботним дням устраиваться на работу не ходят, а значит, ничего доброго это не сулит.

В шесть пятьдесят Лёшка, выбритый и наодеколоненный семирублевым "Консулом", вошёл в троллейбус, следовавший по пятому маршруту. На его "здрасте" – никто не ответил. Кивнула ему лишь кондукторша, проглатывающая внезапную зевоту. В салоне было малолюдно, свежо и приятно. Влажный пол, чистые сиденья и окна, у кондукторского места – занавеска, да веточка жасмина, видневшаяся из кабины водителя, – кстати, – женщины, – создавали почти домашний уют.

Лёшка уверенным жестом издали показал проездной и сел на высокое сиденье. Город просыпался. Обласканные бледно-золотыми лучами цветы на балконах и в палисадах, подметанные и политые за ночь дороги и тротуары, живительный аромат сквозящего через открытые форточки ветерка действовали на Лёшку умиротворяющее, наполняя его душу восторгом. Он удивлялся необычной лёгкости в теле и ощущению, казалось бы, беспричинного счастья.

Улицы стали заполняться народом. На остановке возле бассейна в салон заглянула молодая мамаша. "Помогите кто-нибудь!"

Лёшка выскочил и помог ей внести коляску с малышом. Девушка – вчерашнюю десятиклассницу как-то не получается назвать женщиной – самой неброской внешности: тощенькая, с маленькой выкрашенной в тёмный каштан головкой и мелкими чертами лица, держалась так, словно она родила не обычного карапуза, а Илью Муромца, и одна знает об этом.

На третьей остановке мамаша взялась за коляску и требовательно посмотрела на Лёшку. Тот безропотно подчинился ей и помог вынести её сокровище. Она же, приняв это как должное, даже не кивнула Лёшке. "Вот коза спесивая! – изумился он. – Интересно, кого она возомнила из себя?"

Народ все прибывал. Лешка остался стоять на задней площадке.

Внезапно зазвучала знакомая с детства мелодия: "Утро красит нежным светом стены древнего Кремля…" После того, как отзвучала музыкальная фраза, он услышал хрипловатый голос с невероятно причудливым кавказским акцентом: " Алё... Канешьно... Где я?.. Да в этай самой, как ее... – с досадой поискал он нужное ему слово, – ну, там, куда ви меня паслали... Что делаю?! – возмущенно воскликнул он, и с отвращением к тому, что с ним происходит, прокричал: "Пишьком хажу, на трамваях езжю, троллейбусах... Встрэча у меня здэсь. Как освобожусь, перэзваню... Привет нашим".

"Ну и нахалюга! – с негодованием подумал Лешка. – Это ж надо: приехать в командировку и не потрудиться запомнить названия нашего города. – Оттопырил губу: "пишьком хажу". Перетрудился бедняга. У нас тут все пешком ходят. Надо было послать этого голубчика не к нам, а куда-нибудь, где название попроще".

Через полчаса народу было не протолкнуться. Для любителей поговорить – золотое время. Лёшка прислушался к твёрдому женскому голосу.

"...я её останавливаю и спрашиваю: "А вы знаете, что на ваших туфлях написано?" Она мне: "Нет". И тогда я ей перевожу: "Обувь для мёртвой женщины". Она: "Ах! Спасибо, что сказали".

Голос кондуктора, как ни странно, слышен всегда:

– Мужчина, что у вас?

– Всё, что пожелаешь, уважаемая.

– Предъявите билет.

– Может тебе и фотографию свою дать?

– Зачем мне ваша фотография?

– Второй раз подходишь ко мне. Может, понравился?

– Вот ещё, – сконфузилась кондуктор. – Разве всех вас запомнишь с одного взгляда?

– Про всех не знаю, а меня ты должна запомнить. Видишь, как я ласково на тебя смотрю.

– Вам бы все шутить, а мне работать надо.

Густой басовитый смех отвлекает Лёшку. "Над чем это они смеются?" Рассказчик продолжает: "А вот ещё анекдот. Собака нового русского искусала прохожего. Тот и говорит: "Требую компенсации". "А ему в ответ: "Нет базара. Я Графа подержу, а ты кусай". И опять – смех.

Рядом с Лёшкой запахом дикой розы тонко благоухала шатенка. Прядь её длинных волос щекотала его руку. Лёшке вдруг подумалось, что он уже тысячу лет не дышал ароматом женского тела. Он просто забыл его. А вспомнил о нём только сейчас. Благодаря самой, что ни на есть обыкновенной троллейбусной давке, чудесным образом сокращающей расстояние между людьми. "Вот так бы без всяких остановок ехать, ехать и ехать! – улыбнулся Лёшка. – И взбредёт же такое в голову".

Но вот и остановка. Новая волна энтузиастов прильнула к троллейбусу. В дверях аритмично запульсировал поток человеческих тел. Лёшку крутануло, но поручня из рук он не выпустил. И вдруг кто-то легонько похлопал его по спине, и волнующий женский голос спросил: "Мужчина, можно я за вас подержусь?" "Угу", – кивнул он. И тут же из-за спины чья-то рука обвила его талию, и небольшая тёплая ладонь легла ему на солнечное сплетение. При любом неровном движении транспорта эта ладонь то прижималась к взмокшей Лёшкиной груди, то снова сползала на его тощий, стыдливо поджатый живот. Лёшка, почти не дыша, всю дорогу думал о владелице этой горячей руки. И когда она, наконец, убрала её, он так и не посмел оглянуться.

После девяти утра уже можно ездить и сидя, что Лёшка и делал. Он с удовольствием таращился на достопримечательности шестого маршрута, на всякий случай, запоминая места расположения пивных бочек. Иногда, заметив что-нибудь интересное для себя, Лёшка выходил на следующей остановке, возвращался, удовлетворял своё любопытство и ехал дальше.

Вошла бабушка, маленькая, пухленькая, улыбчивая, ко всему прочему и пьяненькая. Она была в том возрасте, когда натура человеческая берёт верх над всякими условностями. Усевшись на боковое место, старушка, словно отмахиваясь от каких-то видений, в такт одной ей слышимой музыке, стада поводить руками, что-то напевать и даже притопывать по резиновому настилу своими игрушечными туфлями.

Девчушка лет четырёх, поглядывая то в окно, то с озорной завистью – на бабушку, вдруг радостно закричала: "Мама, каруселька! Ка-ру-сель-ка, ка-ру-сель-ка ! А вот ёлочка! – постучала она пальчиком по стеклу и тут же громко запела: "Елочке, елочке холодно зимой. Ой-ёй-ёй-ёй!"

Люди засмеялись. А Лёшке вдруг остро захотелось, чтобы и у него была такая же вот весёлая черноглазая дочурка.

У рощи в троллейбус тяжело влез мужик с малоподвижным лицом; фуражка – козырьком набок, в глазах муть, рот приоткрыт. Он набычился и, еле ворочая языком, съедая половину согласных, спросил:

– Э-э-это как-кой троллейбус?

– Шестой.

– А я доеду до больницы?

– Доедешь, – отвечали ему добровольцы.

– А когда выходить?

– Через четыре остановки.

– Четыре остановки, четыре остановки, – загнусавил он.

Троллейбус тронулся. Голова мужика, как у героя кукольного спектакля, стала смешно покачиваться и подёргиваться и только, когда он тупо упирался взглядом в чье-либо лицо, его шея напрягалась, и голова на какое-то время фиксировалась.

– А это как-кой троллейбус? – вычертил он своим носом полукружие.

Никто ему не ответил.

– Куда все подевались? – мужик недоуменно огляделся.

– Они здесь, – с удивлением обнаружил он. – Молчат. Хм?

К нему подошла кондуктор:

– Мужчина, оплатите проезд.

– А эт-то какой троллейбус?

– Шестёрка.

– Тогда меня нужно выгрузить возле больницы… там я живу. Деньги в левом кармане. Только смотри, все не забирай, – попытался он улыбнуться.

Кондуктор брезгливо полезла рукой в его карман, вынула несколько скомканных десяток, какую-то мелочь.

– У меня получка была... вчера. Жена обрадуется. Эх! Погуляли.

– Так это что же, вся твоя зарплата?

– Ну-у, – ответил он. – Или это не деньги?

– Тут и домой-то нести нечего. А говоришь, жена будет рада. Похоже, в твоей семье нынче вся радость тебе досталась.

– Хва-атит, и жене, и детям. Я что, совсем без понятия? На хлеб всегда оставляю, – продолжал он бахвалиться.

Кондуктор все деньги сунула ему в карман.

– Не могу, – потрясенно качнула она головой. – Там всего-то на несколько буханок хлеба. Он своих детей голодом заморит.

– Вот придурок, – пробормотал Лёшка. – Ну, кто его за язык тянет?

– У меня тоже такой, – приняла его за союзника соседка внушительной комплекции. – С самого утра без копейки в кармане уходит из дому, а к вечеру – пьян в дымину. Сначала думала, друзья угощают. Где там! Оказалось, он становится у пивной бочки, или ещё там где-нибудь, и просит у людей, как милостыни – остатки допить. Лет десять пьет, домой приходит полумёртвым, грязным, слюнявым. А несет от него – Боже упаси! Если мало выпьет, – бьёт меня, а наберется под завязку – заваливается, не раздеваясь, на кровать и – до утра. Ну, вот скажите, пожалуйста, что с такими душегубами делать? – кивнула она на пьяницу.

– Не знаю, – честно ответил Лёшка.

– В том-то и дело, что никто не знает. Вот кому от них польза? Могут ли они любить по-человечески, не предавая доверившихся им людей? Тепло ли от них хоть одной душе на земле? Они же, как вампиры высасывают из своих детей, жён, родителей каплю за каплей всю их радость, счастье, саму жизнь. Порой думаю, взять бы всех этих паразитов, связать, да и уложить в одну колею, а потом укатать их трактором, – с ожесточением проговорила она.

Лёшка живо представил себе, как он, связанный по рукам и ногам, вместе со своими приятелями, уложенными ёлочкой, лежит в глубокой и влажной колее. А издалека слышен неумолимо надвигающийся рокот гусеничного трактора. Лешку передёрнуло. "Совсем озверела тётка".

– Неужто и мужа не жалко? – спросил он.

– Нет. Уже не жалко. Все нервы вымотал. Устала я от него. Смертельно устала. Честно говорю, была бы у меня машина, завезла бы его как можно дальше в лес, и бросила там, где-нибудь у воды, как самого что ни на есть препакостного кота.

– А вдруг зверь съел бы?

– Нет. Никто б его не съел. Он ведь и человеком уже не пахнет. Кому охота травиться? – безнадёжным, полным сожаления голосом, проговорила женщина.

Лёшка невольно схватился за голову. "Вот психичка! Она определённо опасна для общества, по крайней мере, для мужского. Понимаю, довёл её мужик до ручки, но мы то! все остальные, причём?"

Настроение было подпорчено, и Лёшка сменил транспорт. Другая "шестёрка" оказалась и вовсе неуютной. Пахло селёдкой, почему-то машинным маслом, а средние двери издавали звуки встревожено гогочущей стаи гусей. Раздражение не стихало. И Лёшка отправился домой на обед.

Через час он уже осваивал новый маршрут. Привычно оглядывая пассажиров, Лёшка вдруг заметил свою бывшую однокурсницу Галку Букину, стоящую в проходе с двумя сумками в руках. Приятная встреча. Лёшка всегда с симпатией относился к этой доброжелательной, несколько старомодной девушке. У неё было округлое, в еле заметных веснушках лицо, серые глубокие глаза и толстая коса до пояса. Рядом с ней было хорошо, спокойно, как с мамой.

Лёшка протиснулся к ней, взялся за ручки одной из её сумок. Галина немного испуганно взглянула на него и радостно вскинула ресницы.

– Лёша?!

– Привет, Галка! – заулыбался Лёшка.

– Привет. Как давно я тебя не видела.

Для Лёшки эта бесхитростная фраза прозвучала, как волшебная, полная ностальгической прелести, мелодия: "Встрече с ним – искренне рады".

– Куда ты пропал? Где живёшь? Что у тебя за семья?

– Живу всё там же: у вокзала. С мамой. А ты?

– А я – на самой окраине. У меня – муж, двое детишек. Квартира, правда, очень старая. Но мне нравится, как мы живём.

– Ты, Галка, неплохо распорядилась своей жизнью. По-доброму завидую. Честное слово, молодец! А я всё, примериваюсь, с чего бы начать её.

Сиденье над задним колесом освободилось, и они сели рядом.

– Это просто, Лёша, – продолжая разговор, сказала Галина. – Завтра, как только проснешься, улыбнись и скажи себе: "Сегодня первый день моей новой жизни. У меня достаточно силы и энергии, чтобы прожить его с пользой для себя. Я всё сделаю, чтобы вскоре добиться успеха".

– Это что-то вроде аутотренинга?

– Да. Если ты изо дня в день будешь повторять слова о своих планах и желаниях, – у тебя все получится. Вот увидишь. Я же знаю, ты очень способный.

Лёшка вспомнил студенческие забавы, в которых ему не было равных, и улыбнулся. Он, развлекая приятелей, мог сделать "озвучку" любого разговора преподавателей или студентов. И сейчас, сидя рука об руку со своей милой спутницей, Лешке захотелось слегка пошалить.

Он намётанным глазом оглядел "контингент". Его внимание привлекла одна седоволосая дама с явно искусственным румянцем.

Она, стоя на передней площадке напротив своей сидящей знакомой, что-то оживлённо рассказывала ей. Лёшке давно не приходилось видеть такой динамичной смены выражений, какую он заметил на её лице.

– Галина, – дотронулся он до руки своей попутчицы, – видишь вон ту седую особу, что так оживлённо разговаривает с кем-то? Хочешь знать, о чём она говорит?

Сокурсница, предвидя развлечение, поощрительно кивнула. И Лёшка применительно к жестам и живописным гримаскам стареющей женщины стал придумывать и озвучивать фразы, которые, по его мнению, должны были бы соответствовать им.

Вот женщина округлила глаза, втянула голову в плечи... Лёшка тут же вложил ей в уста предполагаемые слова:

"Слышу, кто-то ключами звякает, пытается открыть дверь".

...Прищурилась, подняла подбородок:

"Сейчас я тебя встречу, со всеми почестями!"

...Потрясла головой, правая бровь взвилась вверх.

"Да он ещё и стучит нахал.

...Слегка наклонила голову, приподняла ухо:

"Никак муженёк из командировки вернулся?"

...Весело вытаращила глазки:

"Вот вам и отдохнула баба! А я на вечер Ванечку пригласила "утюг чинить".

...Опять – "страшные глаза".

"Только приехал и тут же набрался до бровей, пиджак порвал".

...Сморщила нос, махнула рукой:

"А, черт с ним, с пиджаком".

...Зрачки сделали запятую.

"А туфли твои где?"

…Качек головы из стороны в сторону, ‑

"Ну, знаешь, с тобой не соскучишься".

...Поманила рукой ‑

"Заходи уж, горе моё".

...Сделала вопросительное выражение:

"Головка болит? Может, винца налить?"

...Ехидно скривила губы, наклонила голову набок, ‑

"А вот и не получишь!"

Галина рассмеялась. И тут женщина сделала пальчиками "пока" и, словно намыленная, легко проскользнув сквозь плотные ряды пассажиров, выпорхнула из троллейбуса.

– Ну и мимика у этой дамочки, ну и темперамент! Какой талант пропадает. В театре ей бы цены не было.

– Да и себе ты, Лёша, цены не знаешь. Кстати, ты кем работаешь?

Лёшка замялся:

– Сейчас никем, пока присматриваюсь.

– Так на что же ты живешь? – искренне удивилась Галина.

– Да, если не лукавить, я и не живу вовсе, – вдруг признался он, – так, существую.

Она взяла его за руку и, глядя ему в глаза, озабоченно сказала:

– И это в свою золотую пору? Лёша, глупо уничтожать свою жизнь. Ведь у тебя сейчас есть всё, о чём другим приходиться только мечтать: молодость, здоровье, достаточное образование и множество превосходных задатков. Я ещё тогда заметила наставническую струнку в тебе. Ты уж, если в чём-то разобрался, то втолкуешь это буквально любому. Такое не каждому дано. Тебе нужно с людьми работать: где-нибудь в школе, в училище или любом другом коллективе. Поищи себе что-нибудь подходящее. Обещаешь?

– Ладно, поищу, – ответил он.

После расставания с сокурсницей Лёшкой овладело странное, неясное томление. Как некогда, требуя физической нагрузки, ныли отдохнувшие мышцы, так сейчас, нечто похожее происходило и с его душой. Какое-то смутное желание, пока ещё не переросшее в потребность, начинало слегка лихорадить Лешку. Что-то требовало исхода, но что?

Под чьей-то тяжестью "восьмёрка", словно лёгкая байдарка черпанула бортом. На средней площадке прямо перед Лешкой появился богатырского вида детина. Учащённое дыхание, рдеющие щёки, вспотевшая шея, которую он тут же стал вытирать розовым клетчатым платком, свидетельствовали о том, что мужчина очень торопился. На его огромной коротко стриженой голове была надета вконец застиранная кепченка с изогнутым в виде поросячьего уха козырьком. Мужчина, как бы приглашая к общению, принялся всматриваться в лица окружающих. Сидящая вблизи от него старушка подёргала его за штанину:

– Касатик, передай на два билета.

Дядька благодушно улыбнулся и громко спросил:

– А где у нас тут стюардесса?

Кондуктор – что на неё нашло? – даже ухом не повела.

– Ну, раз никого здесь нет, – резюмировал толстяк, – тогда деньги за проезд, кто конечно не против, можете сдавать мне.

И переданные ему монеты демонстративно бросил себе в нагрудный карман рубашки. И тут, как по волшебству, появилась кондуктор.

– Ах, вот где ты, черноглазая! – довольно воскликнул дядька. – А я уж было твои обязанности начал исполнять. Где ты там прячешься?

Пока он любезничал и рассчитывался за билеты, на остановке влез в троллейбус весьма колоритный кряжистый старикан. Лёшка, выискивающий что-нибудь любопытное для себя, так и залюбовался им.

Деду, вероятно, было за восемьдесят. В руке, продетой сквозь петлю ремешка, он держал укороченную лыжную палку. Старательно вдавливая подошвы в резиновый настил, старик прошёл к кондукторскому месту и удобно уселся на сиденье.

Своей благородной осанкой и внешностью он напоминал короля Густава четвертого со шведской кроны. Словно вычеканенное, испещренное морщинами обветренное лицо, холодные глаза с осколками выцветшей голубизны, редкие лунного накала волосы, спрятанные под новой джинсовой кепкой, свидетельствовали о многом. Но самое замечательное то, что поверх светлой с вылинявшим узором рубахи, были надеты широкие толстые, украшенные зеленым орнаментом подтяжки.

Дед, разумеется, произвёл впечатление и на дядьку. И он тут же спросил его:

– Старина, скажи честно, что у тебя там такое тяжёлое, что ты парашютные лямки приспособил? Может, бабка бронетрусы заставила надеть?

Старик, с невозмутимостью достойной упомянутого монарха, бесстрастно смотрел перед собой из-под кустистых снежных бровей.

Дядька, запоздало, осознав насколько предосудительно выставлять на смех старика, пошёл на попятную.

– Ты уж, дед, не сердись на мою шутку, – виновато улыбнулся он. – Дурная привычка, знаешь, сначала говорю, а потом думаю.

Лёшка отметил, что старик и на это никак не отреагировал. "Вот это выдержка".

Здоровяк же долго молчать не мог и уже минуты через три снова балагурил, осыпая кондукторшу комплиментами сомнительного свойства. В салон вошли несколько энергичных экстравагантных подростков.

У всех причудливые причёски, у каждого в ухе по серьге, на шеях – цепочки; все курточки в россыпях заклёпок. У одного из них – брюки с большими серебристыми пуговицами на ширинке, у другого – плечи чёрные от наколок, у третьего – поперёк всего лба багровый рубец с вросшими в него суровыми нитками.

Одна из женщин, не разглядев, что это была всего лишь наклейка, испуганно охнула. Её невольное восклицание привело парня в счастливое состояние духа. Дядька же повертел головой и, сообразив в чём дело, тут же с сочувствием в голосе поинтересовался у "пострадавшего":

– Хлопчик, ну что вскрытие показало? Есть там что или нет?

Лёшка оживился: "Чудит дядька". У мальчишки, словно лепестки изящного светильника, начали разгораться уши.

– Наверно, там реденько засеяно, – не унимался здоровяк. – Ну, ничего, парень, не переживай.

Дядька сочувственно придвинулся к нему и, доверительно понизив голос, сказал:

– У нас некоторые без единой извилины в мозгу запросто в начальство пробиваются. Главное – произвести впечатление. Так что ты с друзьями на верном пути. Серьги в ушах, золотые пуговицы на ширинках в вашей ситуации – самое правильное решение.

Мальчишки, не выдержав пристального внимания к себе, стали пробиваться к задней двери, и как только троллейбус остановился, облегченно покинули его. Лёшка уступил женщине место и тоже направился на заднюю площадку – там было свободней, да и воздуха больше. Он расположился у открытой форточки. Однако ветерок ожидаемого облегчения ему так и не принёс. "Видно не в духоте дело, а в настроении". Лёшку что-то явно беспокоило. "Может выпить хочется? – недоумевал он. – Оно, конечно, неплохо бы, да хлопотно".

Возле библиотеки желающих уехать на "восьмёрке" оказалось особенно много. Народ всё уплотнялся, уплотнялся, уплотнялся. И как-то так получилось, что, чуть ли не в объятия Лёшке попала прехорошенькая пепельноволосая русалка. Лёшка закрыл глаза. От неё пахло рекой, цветущим шиповником и разомлевшей от солнца земляникой. "Хо-ро-шо-то как! Жениться бы на такой и дышать, дышать... Хотя, молода больно. Мне бы ровесницу найти".

Вдруг он уличил себя в том, что совершенно непроизвольно оберегает девушку от людского напора и случайных толчков. Сделав это удивительное открытие, Лёшка хмыкнул. "Вот уж чего не ожидал от себя, так это всякого рода джентльменских штучек. В телохранители потянуло, – издевался он над собой. – С чего бы это вдруг?"

Но опустить руки так и не смог. Однако его наслаждение продолжалось не долго. На четвёртой остановке пассажиров заметно поубавилось и ему пришлось дистанцироваться. Вошедший дачник, отвоёвывая себе место у окна, снова прижал Лёшку к девушке. Она не могла не заметить его героической пантомимы, но все же оставалась безучастной к нему. И только он, было, подумал, что хорошо бы заговорить с ней, как вдруг, его "броневой заслон" был мгновенно смят какой-то чудовищной силой. Лёшка словно мяч отлетел от предмета своего поклонения.

– Ничего себе! – возмутился он. – Это кто ж там такой широкий?!

Мужской голос ответил: "Кондукторша ледоколит".

– Кто ещё не заплатил за проезд?

Лёшка обернулся: "Впечатляюще, однако". В ней всего было много: и складок на животе, и подбородков, и щёк. Кто-то пошутил:

– Так и пассажиров можно перекалечить. Это же вам не клуб мазохистов.

– Мне работать надо, – ответила она с нажимом.

– Вам бы маленько и похудеть не повредило. Легче ходить станет.

– Ты своей жене советуй. А мой мужик не собака, чтобы на кости бросаться, – отшутилась она. – Ходить же мне и так не трудно.

И действительно, нелегко приходилось как раз другим. Ибо она без всяких усилий раздвигала монолитные ряды пассажиров и вминала их друг в друга.

– Кошмар, – ужаснулся Лёшка. – Упаси Бог от такой жены. Во сне задавит.

Дорожные впечатления настолько переполнили его, что он почти, забыл себя, не вообще, а сегодняшнего: достаточно равнодушного, иногда грубого и циничного. Лёшка и сам был немало удивлён, обнаружив в себе целые пласты благородных качеств: желание прийти на помощь, несвойственные ему вежливость, предупредительность и даже готовность проповедовать высокие моральные ценности.

Он подсаживал на ступеньки старушек и стариков; старался оградить от давки хорошеньких девушек, не без сожаления расставаясь с ними; уступал место понравившимся женщинам и потом, наслаждаясь своим великодушием, стоял рядом с ними; случалось, напоминал школьникам об уважительном отношении к старшим.

Короче говоря, в какой-то момент Лёшка стал чувствовать себя новым миссионером, утверждающим своим личным примером правила достойного поведения в общественном транспорте.

Водитель "десятки", закрыв двери и включив сигнал поворота, выбирал момент, чтобы без помех отрулить от остановки, что вблизи церкви, и влиться в поток автомобилей. И тут Лёшка заметил стремительно бегущую к троллейбусу молоденькую женщину. Это была элегантная брюнетка в сиреневом костюмчике и чёрных босоножках. Оставалось ещё не менее пятидесяти метров. И было очевидно, что на этот троллейбус она уже опоздала. Но, вероятно, какое-то обстоятельство не позволяла ей прекратить этот бессмысленный бег. И она, конфузливо улыбаясь, продолжала бежать.

"Ну и характер! – удивился Лёшка. – Водитель же на дорогу смотрит и у неё – ни одного шанса быть замеченной им, а она бежит. На что надеется?"

И тут он представил себе, как она, задыхаясь от бега, достигнет опустевшей остановки и огорчится. А вдруг у неё дома дети без присмотра? Он бросился к двери и нажал кнопку. Реакции водителя – никакой. Лёшка выждал несколько секунд и ещё дважды нажал кнопку. Двери открылись. Он опустился на нижнюю ступеньку и встал в дверях.

Когда, наконец, женщина добралась до троллейбуса, Лёшка поспешно ретировался. И потом минут пять смотрел в окно. Он о ней и думать забыл. Но когда повернулся, вдруг заметил, что она сидит на последнем сиденье лицом к нему и откровенно, по-доброму улыбается.

Кому она так улыбается? Лёшка нарочито "равнодушно" осмотрел соискателей её особого расположения. Их было ещё шестеро. Один из них – особенно смазлив.

"Может быть, среди них какой-нибудь маньяк стоит, а она разулыбалась как дура, – раздражённо подумал Лёшка. – Вот сейчас выйдет, а он и увяжется за ней. Никакого понятия о безопасности!"

Но вот и её остановка. Женщина, подхватив свой пакет, бросила на Лёшку быстрый и, как ему показалось, ласковый взгляд, и вышла.

"Она ... она мне улыбалась".

Это неожиданное открытие ввело Лёшку в ступор, и он некоторое время представлял собой живописный по выразительности экспонат передвижного паноптикума. Когда же оцепенение прошло, троллейбус уже ехал. Весь остаток вечера эта мысль золотой рыбкой мелькала в его сознании и сердце лёгким онемением отзывалась на её присутствие.

Между тем завечерело. "Одиннадцатый" троллейбус споро мчался к вокзалу. Лёшка, устав от болтанки, перебрался ближе к водителю, и сидел справа от него на самом переднем месте. На западном небосклоне наблюдался невероятной красоты закат. Солнце, осыпая всё вокруг оранжевой пылью, медленно, словно с опаской; как бы что не поджечь, садилось за деревья.

Странно, но Лешка, обычно болтающийся в это время на улице, давно уж не видел такой восхитительной, волнующей душу картины. Как такое могло быть? Неясно.

Лёшка шагал домой. С непривычки его пошатывало и поташнивало. Вспомнилась Галина, разговор с ней. И вдруг он понял, что так обеспокоило его сегодня. Ему надоело быть сторонним наблюдателем; захотелось, страстно захотелось самому жить полной настоящей жизнью. Уставшим (вот как сегодня) возвращаться домой, обнимать жену и детишек – двоих им, пожалуй, хватит, – умываться, садиться в кругу семьи за ужин, выслушивать нехитрые домашние новости, что-нибудь рассказывать самому.

У Лешки от этого, пока еще выдуманного им счастья, в груди потеплело.

Прошло время. Теперь Алексей работает на городском транспорте. И если однажды, сидя в троллейбусе, вы вдруг услышите, как его водитель хорошо поставленным голосом объявляет остановки; напоминает пассажирам о личной безопасности, обращается с просьбой усадить стариков или беременную женщину; поднимает легкой музыкой или шуткой настроение, то знайте – это его стиль.

Алексей пока холост. Пока...